Междуглавие 16. Пушкин в беде

Книжечку с ярко-розовыми розочками на обложке лихорадило. Ее колотило так, что казалось: еще чуть-чуть увеличится амплитуда — и книга рассыплется на листики.

Наместник распекал ее уже без малого час.

— Тебе оказано доверие! На тебя было возложено… А ты завалила! Не справилась!

Сердечки на обложке любовного романа заалели, книжка нервно перебирала страницами.

— Я старалась, — лепетала она, — Она же взяла меня в руки… Я еще раз попробую.

— Надо предупредить Киру! — взвился Ильф-и-Петров, но серийные оттеснили его так глубоко, что выбраться оттуда он не смог бы при всем своем желании.

— Не бойся, — шепнул Маленький принц, — она умная, она не поддастся.

— Дорогие классики, вам не кажется, что пора вмешаться? — раздался молодой и задорный голос с верхней полки.

— Ты, Саша, все такой же, — пробасил другой. — Все тебе революции делать. Все у тебя душа горит. Сами разберутся.

Наместник притих.

— Измельчали люди, не те уже нынче, не те… — вздохнул тот же бас, — и книги измельчали. В наше время, помню, как заведут разговор, так это ж разговор. Там же проблемы были. Обсуждения! А сейчас…

— Да? — звонко воскликнул тот, кого назвали «Саша», — А как Белинского с полки сбрасывали, забыли? А как мы с Лермонтовым… ну ладно, об этом не будем. А как…

— Хватит, Пушкин! — отрезал бас. — Ты наше солнце. Вот и свети. Молча.

— Да сколько можно молчать! — возмутился Пушкин. — Послушайте, дорогие книжки, таких Наместников мы пережили десятки. Сотни. Про него уже через десять лет никто не вспомнит, а уж читать точно никогда не будут.

— Саша! — возмутился бас, и стало видно, что это басит Добролюбов, — Не вмешивайся!

— Но почему не вмешиваться? Почему? Опять молча наблюдать, как хорошие книжки забивают в запасники, а полки заполняются всякой мутью?

— Это он про нас что ли? — задохнулись от возмущения «попугайчики».

— Предатель! — зашипели вокруг. — По страничкам разберем!

— Думаете, вы победите? Не надейтесь! Нас тут много, хороших, добрых, правда же, правда?

Том Пушкина легко выскользнул из плотных объятий своих соседей. Он упал на пол и воздевал страницы к полкам, призывая своих собратьев вмешаться.

— Если мы все сейчас дружно дадим отпор, то…

— Александр Сергеевич, — рявкнул пришедший в себя Наместник — Вы не в себе! Если вы будете продолжать так себя вести, нам придется сделать так, что вас больше не издавали!

— Это невозможно! — взмахнул страничками Пушкин. — Я в школьной программе!

— Саша! — загремел с полки Толстой. — Прекрати унижаться! Они этого не достойны! Ты посмотри, что с тобой сделали!

Томик Пушкина взмахнул ярко голубой обложкой, и на ней стала видна девочка с глазами на пол лица в гламурном платье.

— Я ничего не боюсь! — взмахнул страницами голубой томик Пушкина. — «Долг наш защищать крепость до последнего нашего издыхания; об этом и говорить нечего»[19]

— Ой, мамочка, я эту книжку хочу! — проходящая мимо девочка лет десяти схватила лежащего на полу Пушкина.

— Бери эту, — сказала ее мама, скользнув равнодушным взглядом по анимэшной обложке.

— Вот видите, видите! — зашелестел страничками Пушкин. — Настоящие читатели знают, что хотят! Они нас не забудут никогда!

Девочка между тем принялась листать страницы. Одну. Вторую. Третью. Попыталась читать. Скривилась.

— Маааа, — заныла она через минуту, — эта плохая книга. Тут картинок нет, и слова сложные…

С книжных полок донеслось довольное ржание.

Мама глянула через плечо:

— Бери, бери, это «Капитанская дочка», она у вас в школьной программе.

— В программе? — задохнулась девочка. — Вот уж точно читать не буду! Я эту муть видеть не могу, сплошное занудство!

Ржание с полок усилилось.

— Мааа, я другую возьму. Вот эту, сиреневенькую.

— Бери сиреневенькую, — отмахнулась мама.

Девочка схватила с полки новую книжку, усеянную блестками и нежно прижимая ее к груди, понесла к библиотекарскому столу.

Пушкин сиротливо остался лежать на полке.

— Молодец, девчонка, ваш человек! — съязвил Ильф-и-Петров. — Книжки по цвету различает, слова умные не любит. Еще немного, и буквы забудет!

— Но им-то это зачем? — выдохнул Пушкин. — Их же тоже никто не будет читать, если все читатели забудут буквы!

— Да пусть забудут! — загалдели вокруг. — Зато все книги тогда равные будут! А то завели тут моду: «классики», «попса»! А так все классиками станем! И все попсой! Свобода, равенство, братство, блин!

— Это ужасный сон, — вздохнул Пушкин, — я никогда не думал, что доживу до такого. Книги хотят захватить мир…

— А ты и не доживешь! — хмыкнул кто-то. — Слышал, что про тебя сказали? Нудятина ты. Отстой! Иди, отдыхай, папаша.