Его вдыхаешь жарким днём осенним

Твой Город - труп, что вложен в тесный гроб.

Темнеет в шесть. День сказочно короткий.

Такой жары, по всем метеосводкам

тут не было уже сто сорок лет.

Кончается сентябрь. А пот – рекою.

Всё тут стремится к вечному покою –

Стремится к смерти. К той, которой нет.

Мне больше уговаривать не надо

Себя, что есть прелесть и у распада

Моей души - огромного куска

И памяти о выпитом и спетом

тем «незабвенным и далёким летом»
на сердце – глухо, но внутри – тоска.

 

 

* * *

Копаясь в древних сих предметах
что достаю из сундука
зальюсь слезою, но при этом
пора-порадуюсь слегка

вот — допотопная кассета

На ней — ветхозаветный рок

А вот на фото — Волга-Лета

где молод я и мой сурок

со мною, жив ещё покуда,
бодр и практически здоров
и на вопрос «пить будешь?» — «буду!»

он отвечать всегда готов

стишков и писем старых пачка
статьи, билетики, винил
рублей диковинных заначка
что мог пропить, да не пропил

храню я в тайне, словно плюшкин
покрытый прахом милый хлам
смешные цацки и игрушки
и никогда их не предам.

 

 

 

 

 

****

Однажды, стоя возле магазина
мне говорил - покойный А. Мизинов:
«как хочется, с бутылкой, да в жару
сесть не на берег даже, прямо в реку
и отдохнуть, как должно человеку.
боюсь, что не успею и помру»
Не став откладывать всё это в ящик долгий
и вскоре притащил его на Волгу
вручил бутылку и сказал «дерзай»
река, вино – зачем тянуть резину?
Упрашивать не дал себя Мизинов.
- Ну как, Андрей? – да это - просто рай!
Была прохладна волжская водичка
А.П. Мизинов чувствовал отлично
себя в воде и - крякая смешно
блаженствовал, курил неторопливо
и пил «анапу» нашего разлива
дешёвое и сладкое вино
Как нам порой для счастья мало надо
как короток до рая путь из ада
и из какого сора всё растёт!
жизнь протекает мутною рекою
а счастье вот – достать легко рукою
давай, вперёд, в полёт пора, в полёт.

 

 

***

Что никак не уляжешься? Снова никак не спится?
Это вспомнится лето, турбаза с именем птицы
Иволги – где разливалась река, кузнечик в лесу пиликал.
Время детского счастья. Долгих школьных каникул.

Дед мой, матёрый плотник – что-то всё строил, строил
домики с парой комнат (в каждую комнату – трое
человек заселялось). Был он в работе – дока.
С «золотыми руками». «Вечный ударник» – о, как!

Мы рыбачили с дедом. Плавали в лодке с ним мы
по протокам, ловили плотву, густёру и прочих
ранним утром и вечером. Над головами нимбы
вспыхивали от солнца, солнце слепило в очи.

Память моя ты, память, – выглянешь, словно в щёлку,
вспомнишь краски заката, виденного когда-то.
Как называлась река-то? – Гусёлкой звалась, Гусёлкой.
А никакой не Летой называлась река та.

 

* * *

Мы на фото: в саду, за столом, на любимейшей даче
только что от реки — веселы, беззаботны, свежи

август близок к концу, впереди уже осень маячит
паутинкою в воздухе еле заметной дрожит.
Кто-то возится с мясом, а кто- то бренчит на гитаре
кто-то водку уже разливает, а кто-то уже перебрал
и у дуба свернувшись калачиком тихо кемарит
кто-то возле костра шашлыком заправляет мангал.

Целый мир оживает при помощи старого фото:
все при деле, все живы в моём персональном раю —
из которого мне возвращаться порой неохота —
где кузнечики в зарослях лёгкое счастье куют.
Всё мне кажется: он за какой-то загадочной дверью
подойдёшь, постучишься, легонько откроешь, а там
август, Волга и звёзды, и яблоки с сонных деревьев
снова падать начнут и покатятся к нашим ногам.

 

 

 

* * *

Так ты любил Саратов? — Ну ещё бы!

Се — дым купечества, родимые трущобы

и лапы лип и Глебучев овраг
возвышенности, склоны, зелень лета
двор на Садовой… эта песня спета
и как туда приехать? — Да никак.

Дома и горы — словно стали ниже

на фоне новых «вышек». И не дышит
пространство улиц, скверов, площадей
мне некуда бежать от новостроя
и сердце будто полое, пустое
ничто не греет больше, хоть убей

Тут Город был. Он весь перелопачен.
Он провалился в бездну и исчез.
И старым именем зачем-то обозначен
Губернский незнакомый город С.

 

На смерть зуба

Я жив одной лишь силой духа
пришли такие времена
то вдруг понос, то золотуха
то сердце ёкнет, то спина

вчера болел, но жил при этом
а вот сегодня — вырван зуб

теперь под лампы ярким светом
лежит бесчувственный как труп

всё меньше вас, родные зубы
всё меньше тянется корней
из тех времён простых и грубых
мятежной юности моей

когда как скиф я зубы скалил —
весь их прекрасный, стройный ряд
одно отрадно средь печали —
что не болят

ОБХОДЧИК

* * *

Мы полетим, мы поплывём
не знаю как, когда? —
но виден неба окоём
но плещется вода —

почти у самых наших ног —
реки безбрежна даль
блестит немыслимый поток
как ртуть, как медь, как сталь

И душ возня и толчея
в толпе такой густой! —
«Кто тут последний? Буду я —
За вами» — «ладно, стой»

А старый лодочник ворчит:
«Намазан мёдом путь?
Что за наплыв такой в ночи?
не сесть, ни отдохнуть.

Вас — много, но один я здесь —

вози вас, только знай,
И всякий зайцем хочет влезть!
Я что вам, Дед Мазай?»

Тут — просыпаюсь. Странный сон

растаял в свете дня.
Прощай, Река, прости, Харон.
Плывите без меня

 

***

...куда-то делись все его

Мне сообщения «вконтакте»,

Остались только те слова