Силе и тембру, что оркестранты принуждены были каждый час останавливаться,

Чтобы прислушаться к нему. Тогда вальсирующие пары невольно переставали

Кружиться, ватага весельчаков на миг замирала в смущении и, пока часы

Отбивали удары, бледнели лица даже самых беспутных, а те, кто был постарше и

Порассудительней, невольно проводили рукой но лбу, отгоняя какую-то смутную

думу. Но вот бой часов умолкал, и тотчас же веселый смех наполнял покои;

Музыканты с улыбкой переглядывались, словно посмеиваясь над своим нелепым

Испугом, и каждый тихонько клялся другому, что в следующий раз он не

Поддастся смущению при этих звуках. А когда пробегали шестьдесят минут — три

Тысячи шестьсот секунд быстротечного времени — и часы снова начинали бить,

Наступало прежнее замешательство и собравшимися овладевали смятение и

Тревога.

И все же это было великолепное и веселое празднество. Принц отличался

Своеобразным вкусом: он с особой остротой воспринимал внешние эффекты и не

Заботился о моде. Каждый его замысел был смел и необычен и воплощался с

Варварской роскошью. Многие сочли бы принца безумным, но приспешники его

Были иного мнения. Впрочем, поверить им могли только те, кто слышал и видел

Его, кто был к нему близок.

Принц самолично руководил почти всем, что касалось убранства семи

покоев к этому грандиозному fete [Празднеству (франц.).] В подборе масок

тоже чувствовалась его рука. И уж конечно — это были гротески! Во всем -

Пышность и мишура, иллюзорность и пикантность, наподобие того, что мы

Позднее видели в «Эрнани». Повсюду кружились какие-то фантастические

Существа, и у каждого в фигуре или одежде было что-нибудь нелепое.

Все это казалось порождением какого-то безумного, горячечного бреда.

Многое здесь было красиво, многое — безнравственно, многое — bizarre, иное

Наводило ужас, а часто встречалось и такое) что вызывало невольное

Отвращение. По всем семи комнатам во множестве разгуливали видения наших

Снов. Они — эти видения, — корчась и извиваясь, мелькали тут и там, в каждой

Новой комнате меняя свой цвет, и чудилось, будто дикие звуки оркестра -

Всего лишь эхо их шагов. А по временам из залы, обтянутой черным бархатом,

Доносился бой часов. И тогда на миг все замирало и цепенело — все, кроме

Голоса часов, — а фантастические существа словно прирастали к месту. Но вот

Бой часов смолкал — он слышался всего лишь мгновение, — и тотчас же веселый,

Чуть приглушенный смех снова наполнял анфиладу, и снова гремела музыка,

Снова оживали видения, и еще смешнее прежнего кривлялись повсюду маски,

Принимая оттенки многоцветных стекол, сквозь которые жаровни струили свои

Лучи. Только в комнату, находившуюся в западном конце галереи, не решался

Теперь вступить ни один из ряженых: близилась полночь, и багряные лучи света

Уже сплошным потоком лились сквозь кроваво-красные стекла, отчего чернота

Траурных занавесей казалась особенно жуткой. Тому, чья нога ступала на

Траурный ковер, в звоне часов слышались погребальные колокола, и сердце его

При этом звуке сжималось еще сильнее, чем у тех, кто предавался веселью в

Дальнем конце анфилады.

Остальные комнаты были переполнены гостями — здесь лихорадочно

Пульсировала жизнь. Празднество было в самом разгаре, когда часы начали

Отбивать полночь. Стихла, как прежде, музыка, перестали кружиться в вальсе

Танцоры, и всех охватила какая-то непонятная тревога. На сей раз часам

Предстояло пробить двенадцать ударов, и, может быть, поэтому чем дольше они

Били, тем сильнее закрадывалась тревога в души самых рассудительных. И,

Может быть, поэтому не успел еще стихнуть в отдалении последний отзвук

Последнего удара, как многие из присутствующих вдруг увидели маску, которую

До той поры никто не замечал. Слух о появлении новой маски разом облетел

Гостей; его передавали шепотом, пока не загудела, не зажужжала вся толпа,

Выражая сначала недовольство и удивление, а под конец — страх, ужас и

Негодование.

Появление обычного ряженого не вызвало бы, разумеется, никакой сенсации

В столь фантастическом сборище. И хотя в этом ночном празднестве царила

Поистине необузданная фантазия, новая маска перешла все границы дозволенного

- даже те, которые признавал принц. В самом безрассудном сердце есть струны,

Коих нельзя коснуться, не заставив их трепетать. У людей самых отчаянных,

Готовых шутить с жизнью и смертью, есть нечто такое, над чем они не