Москва. Кремль. Соборная площадь. 19 марта (1 апреля) 1917 года.

Зрелище было не настолько жалким, как можно было ожидать, но и не настолько стройным, как я в тайне надеялся. Разумеется, на "не настолько жалким" повлияло то обстоятельство, что многие из марширующих по площади были отставными военными, к ним добавились "командированные" ветераны из Георгиевского полка и других фронтовых частей, находящихся в Москве, да и сами добровольцы старались изо всех сил перед отеческим взором Царя-батюшки. Но именно добровольцы, а их было большинство, были весьма… В общем, выражаясь словами киношного полковника Турбина, действительно держали винтовки, как лопаты.

Нет, в принципе, будь на их месте нормальная строевая часть, то командира следовало бы разжаловать и отправить на фронт, на самый гиблый участок, но даже по сравнению с обычным запасным полком третьей очереди, смотрелись они сравнительно терпимо. Тем более что от них пока не требовали ничего большего, чем слаженно ходить строем и не менее слаженно петь песню. Два дня они тренируются, думаю, что еще один день у них точно есть. Должен быть. Хотя обстановка такова, что трудно прогнозировать то, что случится через час, не говоря уж о сутках.

— Михаил Гордеевич, обмундирование получили?

— Так точно, Ваше Величество. И получили и уже выдали для подгонки.

— До завтра успеете сменить форму одежды личного состава?

— Сделаем все возможное, Государь.

— Винтовки получены?

— Да, Государь. Но многие абсолютно не имеют никаких навыков практической стрельбы. Таким патроны я распорядился не выдавать.

— Их навык стрельбы сейчас не имеет значения. Их задача — быть завтра готовыми пройти по улицам Москвы в строю и с песней. И винтовки желательно не держать как лопаты.

Дроздовский поморщился.

— Нельзя сделать солдата за два дня. И за месяц нельзя. А тут большая часть вообще к армии не имеет отношения. Боюсь, что в реальном марше по улицам оконфузимся. Обязательно собьются, начнут ронять винтовки, наступать друг другу на пятки, падать. Хорошо если не наколют соседа на штык. В общем, случится хаос и позор. А муштровать их всю ночь так же невозможно, утром они просто валиться с ног будут. Да и бессмысленно это.

— Что предлагаете?

— Сформировать роту из отставников, добавить к ним еще ветеранов из Георгиевского и других фронтовых полков, выдать им обмундирование и пусть учат песню. Остальных переодеть и гонять только в вопросе прохода в строю, дабы не выглядели окончательным стадом. Будут замыкать колонну. Винтовки не выдавать, пусть так маршируют. В конце концов, это отряд военно-спортивного клуба, а не воинская часть. И рты открывать им не позволять, ибо ничего путевого из этого не выйдет. Так, даст бог, пройдем неким подобием. Но и то, я бы не давал гарантию.

Я помолчал минуту, глядя на вышагивающих по площади добровольцев Корпуса Патриотов и неохотно кивнул.

— Что ж, это не смотр и не парад. И это действительно клуб. Даст Бог — пройдут как-то. В общем, Михаил Гордеевич, вам и карты в руки. Действуйте!

Полковник Дроздовский козырнул и отправился отдавать приказания. Я же повернулся к группе генералов, стоявших рядом со мной.

— Что думаете по данному поводу, Александр Павлович?

Кутепов неопределенно повел головой.

— Если завтра ожидается шум, то я бы подтянул к Кремлю дополнительные части. Дежурной роты георгиевцев и сотни Конвоя может оказаться мало.

— Не думаю, что нам завтра придется вести бои в городе или, тем паче, отражать штурм Кремля. Не стоит устраивать ажиотаж. Стягивание массы войск к Кремлю не пройдет незамеченным и будет свидетельствовать о неуверенности власти.

Кого я уверял больше — его или себя? Ну, допустим, завтра может и пронесет, но вот послезавтра что делать? Или, вернее, через три дня, когда весть о Червищенской катастрофе дойдет до масс? Что сделают эти самые массы? А недруги мои? Не качнется ли маятник эмоций в обратную сторону, сметая все на своем неудержимом пути вниз?

Кутепов словно прочел мои мысли:

— И все же, в связи с чрезвычайными обстоятельствами, я бы вызвал дополнительно роту Георгиевского полка, якобы для смены роты, которая из Кремля должна отправиться в казармы на отдых. Но сменяемых пока бы не выводил.

— Ну, под таким соусом — можно.

— И вообще бы на завтра отменил все увольнительные и отпуска, привел бы устойчивые части в столице в полную готовность.

— Хорошо. Я распоряжусь.

Как не хотелось бы не устраивать демонстраций силы, не будоражить зря народ, но тут попробуй угадай ту грань, за которой беспечность превращается в смертельную глупость, или угадать ту степень паранойи, которая вырывает события из под контроля, превращая их в Кровавое Воскресенье. Эти три дня я считаю самыми опасными во всей недолгой истории моего царствования. Если полыхнет, то Февральские события и Мартовский мятеж покажутся невинной шалостью. А Февраль моей истории случился, в том числе, и потому, что власть не продемонстрировала твердую и решительную силу.

— Вот что, Александр Павлович, дайте команду моему Конвою, полку Кремлевских Гренадер и Собственному пехотному полку быть готовыми выступить на Императорский смотр на Красной площади. Но на смотр быть готовым выступить по боевому расписанию, в том числе и с боевыми патронами.

— Когда?

Когда. Да, это самый сложный вопрос. И никакая разведка мне не сможет дать ответ на этот вопрос. Мы можем, а точнее, я могу, лишь строить предположения, поскольку никто не может спрогнозировать реакцию толпы на известие об убийстве посла в Париже, на известие о "Ста днях для мира", на известие о Червищенской катастрофе. Три дня и три известия. По одному в день, и каждое из них может перевернуть все с ног на голову и взорвать перегретый котел общественных настроений в России вообще и в столице в частности. Точнее, в каждой из столиц.

Да и чем мне помогут мои аналитики, если о возможности Червищенской катастрофы они ни сном, ни духом? А это событие может вообще обрушить все.

— Пока не могу сказать, Александр Павлович. Пусть будут в постоянной готовности. Возможно даже придется устраивать смотр по частям. Может придется устроить нечто типа дефиле Дикой дивизии по Бульварному кольцу.

— Может объявить какой-нибудь праздник? И под эту марку подвигать войска по городу?

— Может быть. Надо подумать. И дайте приказ полковнику Шулькевичу передислоцировать мой Собственный бронедивизион в Кремль. Только пусть не двигаются по улицам всем составом сразу, это будет совсем уж перебор. Не привлекая особенного внимания, в разное время, по разным улицам, в разные ворота Кремля по одной бронемашине за раз.

— И пушечные?

— Все.

Кутепов козырнул и удалился.

Что ж, напряжение нарастает и это чувствуют все мое окружение. Уверен, что я знаю не обо всех подготовительных мероприятиях, которые скрытно проводят мои подчиненные. Иной раз эти мероприятия попахивают просто паранойей. Так, например, Климович совместно с профессором Стеллецким лично и спешно проинспектировали старый подземный ход из Кремля в Дом Пашкова. Их доклад ввел меня в изумление, честно говоря. Так оказалось, что считающийся аварийным подземный ход оказался не таким уж и аварийным! Выяснилось, что во времена Александра Второго были тайно проведены работы по укреплению перекрытий и сводов туннеля, а сам тайный ход оказывается, не заканчивался в нынешнем Доме Правительства, а имел ответвление в старый особняк на углу Воздвиженки и Моховой, в котором располагалось скромное учреждение, именуемое архивом МИДа. То есть, достаточно протянуть туда электричество и я получу возможность покидать Кремль незаметно для посторонних, выходя "на поверхность" как раз на том самом месте, на котором в мое время располагалась Библиотека имени Ленина. Так что, чудеса еще случаются!

Но сам факт такого исследования указывал на то, что уровень паранойи достиг максимальных значений и Климович на полном серьезе готовит вариант моей эвакуации из Кремля. А убийство посла в Париже лишь плеснуло масла в огонь всеобщего напряжения.

Я кивнул Климовичу, и генерал пропустил спешащего ко мне Суворина.

— Какие новости, Борис Алексеевич?

— Все крупные газеты Москвы и Петрограда печатают экстренные выпуски в связи с убийством нашего посла в Париже, так что к вечеру новость станет общеизвестной.

— Вижу, вас гложут какие-то сомнения.

Министр информации поклонился.

— Да, Государь. Не слишком ли мало времени мы отводим на пропагандистскую кампанию в связи с убийством посла? Хорошо бы дня два-три тему помусолить для вящего эффекта. Но если мы уже завтрашним утром выпустим "Сто дней для мира", то эффект будет смазан и мы не сможем многое из истории с послом выжать. Возможно, следует отложить публикации по мирной инициативе хотя бы на пару дней?

Я и без Суворина это все понимал, но видел проблему и контекст значительно шире. Завтра утром мы должны дать это в прессу, тем более что в иностранные столицы новость по официальным каналам уже ушла. Причем, для меня важнейшие адресаты находились отнюдь не в Лондоне и Париже.

— Нет, Борис Алексеевич, новость должна прогреметь обязательно завтра утром. Как там американские журналисты? Нет накладок?

— Все в порядке, Ваше Величество, через два часа в Екатерининском зале. Я подготовил основные тезисы вопросов, которые могут быть заданы, а так же некоторые варианты ответов, если на то будет ваша милость.

— Хорошо, я посмотрю. И вот что, Борис Алексеевич, исхитритесь, как хотите, но обеспечьте мне предельно жесткую работу военной цензуры в ближайшие дни. Никакие вести с фронтов не должны попасть в прессу в ином виде, кроме официальных сводок, а сами сводки только через мое личное утверждение. Никаких рассуждений и комментариев в прессе. Грозите чем хотите — закрытием газет, поголовным арестом, отправкой на фронт или на каторгу, расстрелом, чем хотите, но ни одной буквы о возможных проблемах на фронте не должно просочиться в прессу.

— А могут быть такие проблемы?

— Проблемы могут быть всегда, — отрезал я, — но нам они сейчас особенно ни к чему.

— Понимаю. Сделаем.

— Константин Иванович!

Генерал Глобачев подошел ко мне.

— Слушаю, Ваше Величество!

— Начиная с сегодняшнего дня на неделю переведите полицию на усиленный режим несения службы. Отменить все выходные и прочие отпуска. Это касается Москвы, Питера и Киева. Имейте в виду, что сегодня вечером газеты опубликуют новость об убийстве посла в Париже. Я не исключаю каких-то стихийных демонстраций и прочих эксцессов. Возьмите под усиленную охрану дипломатические учреждения Франции, а заодно и Британии.

— Понял, Ваше Величество. Сделаем.

* * *