Кино как управляемая фантазия

Английский кинорежиссер Джон Бурмен в интервью Лорану Тирару для журнала Studio сформулировал, в общем-то, общую мысль о схожести киноискусства со сном. До появления кино со сном сравнивали и саму жизнь, причем в разные времена и на востоке и на Западе. Но Бурмен сравнивает уже не саму зыбкость реальности, с неявностью сна, а как бы схожий художественный метод: «Когда я жил какое-то время на Амазонке среди примитивных племен туземцев и пытался объяснить им, что такое кино, как можно с его помощью путешествовать с места на место, видеть вещи с разных точек и объединять пространство и время, помню, как шаман племени сказал: «И я так умею. Когда я впадаю в транс, я могу точно так же путешествовать». Так что, думаю, сила кино в каком-то смысле – это сила человеческого сознания. Особенно потому, что кино изначально было чёрно-белым, как и наши сны. Поэтому, запуская камеру, мы творим ни что иное как ставший явью сон».[45]

Чон Ёнду обнажает внутреннюю сторону привлекательности визуальных образов, ежедневно в огромном количестве встречающихся в масс-медиа.«Шесть точек» (2010) – монтаж из 7-8 тысяч уличных снимков, сделанных в национальных районах Нью-Йорка и соединенных в одну протяженную панораму. В этом монтаже воспроизводится движение камеры, однако предметы и действующие лица статичны, и время кажется остановившимся.[46]

Разъятие движения жизни на мертвые кадры-атомы, это та кинематографическая метафора, которую использовал Бергсон. Кино – не живая жизнь. И если жизнь сравнивают со сном и фантазией, то кино – управляемый сон. Только кто им управляет?

В «Подставном городе» (Пак Кван-хён, 2017 действует юридическая фирма, фабрикующая доказательства вины невиновных при помощи новейших технических возможностей. Это похоже на страшный сон. Но все невероятные события имеют абсолютно реальные объяснения. Так что с жанром кибер-панк фильм имеет только внешнее сходство.

О жестокости корейского кинематографа говорят, как об особом художественном методе, но в основе, в сути, то есть под членовредительством и брызгами крови лежит гораздо более горячая любовь к человеческой природе, чем в западном кинематографе. Удивительным образом, даже корейские дорамы, практически лишенные насилия, гораздо менее гуманистичны, чем  трилогия о мести Пак Чхан-ука, полная драк, крови и смертей, но дающая основания для глубокого сочувствия практически всем участникам событий. В контексте исследования особенно значимо, что сражающиеся стороны не команды добра и зла, как это обычно происходит в голливудской традиции. «Голливуд использовал парадигму, известную как манихейство по имени её персидского основателя Мани «посланника Бога». <…> Манихейцы верят, что вселенная – с человечеством в её центре – вовлечена в колоссальную и бесконечную битву между добром и злом».[47] Так вот – корейская картина мира находится определенно по ту сторону добра и зла. Даже прямолинейные воспитательные дорамы.

К корейскому кино, как феномену, невозможно остаться равнодушным. Его можно не принять, или принять, и тогда уж и способы подачи, и мысли станут безусловно интересны. Богдан Стороха, специализирующийся на азиатском кино, считает корейское лучшим из азиатских, бескомпромиссным зрелищем, простроенным на страстях, рефлексах, физиологии и жесточайшем (к себе и окружающим) поиске справедливости.[48]

Восстановление справедливости он обозначает как основной внутренний двигатель человеческих поступков. Не важно, исправление это судебной ошибки или небесной воли. А физическое, телесное проявление героев называет главным средством художественной выразительности. Собственно, и насилие оказывается в их числе. Но также еда, выпивка и её последствия, сон, гигиена тела, секс, испражнения.

 История нации была достаточно драматична, чтобы воспринимать тело как своеобразное поле игры истории, власти, намерений и желаний – и через непосредственную демонстрацию показывать метафорику превращений и изменений. Поэтому в каком-то смысле корейское кино – неметафорично. Всё, что можно сказать – показано максимально близко, иногда – с отпугивающей конкретикой. <…> Причину такой натуралистичности и предельной жёсткой картины мира можно найти в непростом пути, который прошла корейская нация за XX век. Оккупированная Японией на 40 лет, Корея освободилась лишь затем, чтобы вступить в кровопролитную войну между севером и югом, а затем быть разделённой на два враждующих государства. Кореец большую часть столетия провёл либо в войнах, либо в крайне бедном существовании маленького человека, неспособного постоять за себя. Умножьте это на традиционно сильные азиатские моральные принципы, конфуцианство одних и довольно рьяную христианскую религиозность других, как вы получите фонтанирующий коктейль, которым и является корейский кинематограф.[49]