Сонеткой. Она стала предметом насмешек.

- Не троньте ее, - заступалась Фиона, когда кто-нибудь из партии

Пробовал подсмеяться над спотыкающеюся Катериной Львовною. - Нешто не

Видите, черти, что женщина больна совсем?

- Должно, ножки промочила, - острил молодой арестант.

- Известно, купеческого роду: воспитания нежного, - отозвался Сергей.

  - Разумеется, если бы им хотя чулочки бы теплые: оно бы ничего еще, -

Продолжал он.

Катерина Львовна словно проснулась.

- Змей подлый! - произнесла она, не стерпев, - насмехайся, подлец,

насмехайся!

- Нет, я это совсем, купчиха, не в насмешку, а что вот Сонетка чулки

Больно гожие продает, так я думал; не купит ли, мол, наша купчиха.

Многие засмеялись. Катерина Львовна шагала, как заведенный автомат.

Погода все разыгрывалась. Из серых облаков, покрывавших небо, стал

Падать мокрыми хлопьями снег, который, едва касаясь земли, таял и увеличивал

- 23 -

Невылазную грязь. Наконец, показывается темная свинцовая полоса; другого

Края ее не рассмотришь. Эта полоса - Волга. Над Волгой ходит крепковатый

Ветер и водит взад и вперед медленно приподнимающиеся широкопастые темные

Волны.

Партия промокших и продрогнувших арестантов медленно подошла к перевозу

И остановилась, ожидая парома.

Подошел весь мокрый, темный паром; команда начала размещать арестантов.

 - На этом пароме, сказывают, кто-то водку держит, - заметил какой-то

Арестант, когда осыпаемый хлопьями мокрого снега паром отчалил от берега и

Закачался на валах расходившейся реки.

- Да, теперь ба точно безделицу пропустить ничего, - отзывался Сергей

И, преследуя для Сонеткиной потехи Катерину Львовну, произнес: - Купчиха, а

Ну-ко по старой дружбе угости водочкой. Не скупись. Вспомни, моя

Разлюбезная, нашу прежнюю любовь, как мы с тобой, моя радость, погуливали,

Осенние долги ночи просиживали, твоих родных без попов и без дьяков на

Вечный спокой спроваживали.

Катерина Львовна вся дрожала от холода. Кроме холода, пронизывающего ее

Под измокшим платьем до самых костей, в организме Катерины Львовны

Происходило еще нечто другое. Голова ее горела как в огне; зрачки глаз были

Расширены, оживлены блудящим острым блеском и неподвижно вперены в ходящие

Волны.

- Ну а водочки и я б уж выпила: мочи нет холодно, - прозвенела Сонетка.

- Купчиха, да угости, что ль! - мозолил Сергей.

- Эх ты, совесть! - выговорила Фиона, качая с упреком головою.

- Не к чести твоей совсем это, - поддержал солдатку арестантик

Гордюшка.

- Хушь бы ты не против самой ее, так против других за нее посовестился.

- Ну ты, мирская табакерка! - крикнул на Фиону Сергей. - Тоже -

совеститься! Что мне тут еще совеститься! я ее, может, и никогда не любил, а

теперь... да мне вот стоптанный Сонеткин башмак милее ее рожи, кошки эдакой

Ободранной: так что ж ты  мне против этого говорить можешь? Пусть вон

Гордюшку косоротого любит, а то... - он оглянулся на едущего верхом сморчка

В бурке и в военной фуражке с кокардой и добавил: - а то вон еще лучше к

Этапному пусть поластится: у него под буркой по крайности дождем не

Пробирает.

- И все б офицершей звать стали, - прозвенела Сонетка.

- Да как же!.. и на чулочки-то б шутя бы достала, - поддержал Сергей.

Катерина Львовна за себя не заступалась: она все пристальнее смотрела в

Волны и шевелила губами. Промежду гнусных речей Сергея гул и стон слышались

Ей из раскрывающихся и хлопающих валов. И вот вдруг из одного

Переломившегося вала показывается ей синяя голова Бориса Тимофеича, из

Другого выглянул и закачался муж, обнявшись с поникшим головкой Федей.

Катерина Львовна хочет припомнить молитву и шевелит губами, а губы ее

шепчут: "как мы с тобой погуливали, осенние долги ночи просиживали, лютой

смертью с бела света людей спроваживали".

Катерина Львовна дрожала. Блудящий взор ее сосредоточивался и

Становился диким. Руки раз и два неведомо куда протянулись в пространство и

Снова упали. Еще минуту - и она вдруг вся закачалась, не сводя глаз с темной

Волны, нагнулась, схватила Сонетку за ноги и одним махом перекинулась с нею

За борт парома.

Все окаменели от изумления.

Катерина Львовна показалась на верху волны и опять нырнула; другая

Волна вынесла Сонетку.

- Багор! бросай багор! - закричали на пароме.

Тяжелый багор на длинной веревке взвился и упал в воду. Сонетки опять

Не стало видно. Через две секунды, быстро уносимая течением от парома, она

Снова вскинула руками; но в это же время из другой волны почти по пояс