Но не поражено ли этим микробом и всё человечество?.. Не свидетельствует ли вся история двадцатого века о бессилии человека? И заодно – о бессилии слова писательского?

ТОСКА ПО ДОМУ

 

1. Объятия

Волею судеб в наше не располагающее к поездкам время довелось мне побывать в селе Веркола Пинежского района Архангельской области. Мало кто наслышан об этом чудном уголке, а меж тем там в 1920 году родился не только на Руси известный писатель Фёдор Абрамов. Впрочем, чего скрывать, и во мне название его отеческого села не трогало заповедных струн души. До тех пор, пока я не провела в нём целую неделю и не ощутила на себе всё его очарование.

Началось с того, что меня, как всякого гостя, редчайшим вниманием окружили сотрудники литературно-мемориального музея Фёдора Абрамова: Светлана Галочкина, Саша Абрамова, Алёша Алин и те, кто обеспечивает приезжим гостиничный уют в деревянном домике в центре села. Каждый ненавязчиво, но настойчиво хотел поделиться своим. Уроженка Верколы Саша Абрамова, знающая всех жителей наперечёт, предлагала провести по селу, на три с лишним километра растянувшемуся вдоль реки Пинеги. Не без сожаления отрываясь от постоянно раскрытых на её рабочем столе книг Фёдора Абрамова, стремилась увлечь с собой в мир его литературных героев директор музея Света Галочкина. А Лёша Алин, когда-то трудившийся на Ленинградской студии документальных фильмов, а затем обосновавшийся на абрамовской родине, призывал сесть на своего любимого конька – посмотреть в музее кассеты с записями всего, что снято на сегодняшний день об Абрамове. И я по очереди поддалась влиянию каждого, и долгие часы провела, изучая экспозиции музея, листая редкие издания книг, читая отзывы посетителей. Всё вокруг открывало для меня совсем иного писателя, нежели я представляла его по давно читанным рассказам и полузабытым мною большим произведениям, – «Братья и сёстры», «Две зимы и три лета», «Пути-перепутья», «Дом». И в память врезалась крупно выписанная в музее цитата из последнего абрамовского романа:

- «Главный-то дом человек в душе у себя строит. И тот дом ни в огне не горит, ни в воде не тонет. Крепче всех кирпичей и алмазов».

Время шло, и я ощущала, как понятие дома растёт и ширится во мне помимо моей воли.

2. Микроб

В деревне выросший, досконально жизнь её знавший и о ней писавший, Фёдор Абрамов рвался душою между Ленинградом и пинежским привольем. И вполне понятно, что с возрастом он стал мечтать о собственном доме на родине, куда он мог бы приезжать отдохнуть и поработать.

О годах нового мучительного вживания в родную почву повествует в книге «Дом в Верколе» вдова писателя Людмила Владимировна Крутикова-Абрамова. Почти десять лет подряд каждое лето вместе с мужем бывала она в Верколе и по его дневникам и записным книжкам восстановила для нас взаимоотношения Абрамова с малой родиной: его восторженное отношение ко всему светлому и неразрушенному, что есть в сельском человеке, его резкое неприятие всего, что торопливо приобрёл он в погоне за ложными ценностями.

Наверное, Фёдору Абрамову думалось, что вот поселится он на родине, и в душе его воцарятся мир и покой. И что случится это благодаря собственному дому. Однако и сквозь стены его продолжал он слышать все стоны родной земли, все слезы матерей, всё сквернословие опустившихся мужчин.

Широко известна история с публичным обращением Абрамова к землякам – его очерк «Чем живём-кормимся?» Будучи сам человеком беспокойным, он до боли сердечной страдал от пассивности и равнодушия своих земляков, на глазах у которых рушилась деревня, умирало хозяйство. Ему хотелось словом своим всколыхнуть людские сердца, пробудить их к активной жизни. Но увы – искреннее его письмо вызвало если не протест, то недоумение односельчан. Почти ничего после него не изменилось вокруг. И уже в конце жизни в дневнике своём Абрамов записал:

«Равнодушие, всеобщее равнодушие.

А тут всего две комнатки, низенькая веранда, нет коридора – да разве так писателю надо жить?.. А я думаю: у меня всё же самый большой дом. Только что считать за дом? Конечно, если метраж, крышу, то мой дом проигрывает.

А я включаю в понятие «дом» всё, что окружает дом, всё, что видно...

Стоит он на деревенском угоре... И какие дали, какая ширь расстилается вокруг... Да разве это не дом? Травяной луг... Травяные залы... А когда играет небо...

ТОСКА ПО ДОМУ

 

1. Объятия

Волею судеб в наше не располагающее к поездкам время довелось мне побывать в селе Веркола Пинежского района Архангельской области. Мало кто наслышан об этом чудном уголке, а меж тем там в 1920 году родился не только на Руси известный писатель Фёдор Абрамов. Впрочем, чего скрывать, и во мне название его отеческого села не трогало заповедных струн души. До тех пор, пока я не провела в нём целую неделю и не ощутила на себе всё его очарование.

Началось с того, что меня, как всякого гостя, редчайшим вниманием окружили сотрудники литературно-мемориального музея Фёдора Абрамова: Светлана Галочкина, Саша Абрамова, Алёша Алин и те, кто обеспечивает приезжим гостиничный уют в деревянном домике в центре села. Каждый ненавязчиво, но настойчиво хотел поделиться своим. Уроженка Верколы Саша Абрамова, знающая всех жителей наперечёт, предлагала провести по селу, на три с лишним километра растянувшемуся вдоль реки Пинеги. Не без сожаления отрываясь от постоянно раскрытых на её рабочем столе книг Фёдора Абрамова, стремилась увлечь с собой в мир его литературных героев директор музея Света Галочкина. А Лёша Алин, когда-то трудившийся на Ленинградской студии документальных фильмов, а затем обосновавшийся на абрамовской родине, призывал сесть на своего любимого конька – посмотреть в музее кассеты с записями всего, что снято на сегодняшний день об Абрамове. И я по очереди поддалась влиянию каждого, и долгие часы провела, изучая экспозиции музея, листая редкие издания книг, читая отзывы посетителей. Всё вокруг открывало для меня совсем иного писателя, нежели я представляла его по давно читанным рассказам и полузабытым мною большим произведениям, – «Братья и сёстры», «Две зимы и три лета», «Пути-перепутья», «Дом». И в память врезалась крупно выписанная в музее цитата из последнего абрамовского романа:

- «Главный-то дом человек в душе у себя строит. И тот дом ни в огне не горит, ни в воде не тонет. Крепче всех кирпичей и алмазов».

Время шло, и я ощущала, как понятие дома растёт и ширится во мне помимо моей воли.

2. Микроб

В деревне выросший, досконально жизнь её знавший и о ней писавший, Фёдор Абрамов рвался душою между Ленинградом и пинежским привольем. И вполне понятно, что с возрастом он стал мечтать о собственном доме на родине, куда он мог бы приезжать отдохнуть и поработать.

О годах нового мучительного вживания в родную почву повествует в книге «Дом в Верколе» вдова писателя Людмила Владимировна Крутикова-Абрамова. Почти десять лет подряд каждое лето вместе с мужем бывала она в Верколе и по его дневникам и записным книжкам восстановила для нас взаимоотношения Абрамова с малой родиной: его восторженное отношение ко всему светлому и неразрушенному, что есть в сельском человеке, его резкое неприятие всего, что торопливо приобрёл он в погоне за ложными ценностями.

Наверное, Фёдору Абрамову думалось, что вот поселится он на родине, и в душе его воцарятся мир и покой. И что случится это благодаря собственному дому. Однако и сквозь стены его продолжал он слышать все стоны родной земли, все слезы матерей, всё сквернословие опустившихся мужчин.

Широко известна история с публичным обращением Абрамова к землякам – его очерк «Чем живём-кормимся?» Будучи сам человеком беспокойным, он до боли сердечной страдал от пассивности и равнодушия своих земляков, на глазах у которых рушилась деревня, умирало хозяйство. Ему хотелось словом своим всколыхнуть людские сердца, пробудить их к активной жизни. Но увы – искреннее его письмо вызвало если не протест, то недоумение односельчан. Почти ничего после него не изменилось вокруг. И уже в конце жизни в дневнике своём Абрамов записал:

«Равнодушие, всеобщее равнодушие.

Но не поражено ли этим микробом и всё человечество?.. Не свидетельствует ли вся история двадцатого века о бессилии человека? И заодно – о бессилии слова писательского?

Ах, какая тоска, какая тоска в сердце!»

Однако не поддадимся этой скорбной тональности и не поверим в отчаянный вывод писателя. Ведь мы-то знаем, как оно воздействует на нас – его Слово.

3. Красота

Вдова Абрамова замечает в своей книге:

«Я помню, как мы не однажды печалились с Фёдором, что и в детстве, и в юности нас никто не учил видеть и распознавать красоту мира. Нам пришлось многому учиться и переучиваться чуть ли не в тридцать лет... Много в среде северян талантливых самородков, не хватает лишь тех, кто помогал бы взращивать таланты».

Наверное, именно этим вызвана была семейная мечта создать одновременно с домом и свой музей. Для него выделили целый отсек в сарае.

«Очень хотелось Фёдору собрать различную старинную утварь, предметы старинного быта и обихода: братыни, ковши, рукомойники, самовары, кошели, лукошки, пестери (коробки), решёта, поварёшки, прялки, веретёна, туеса и т.п.

Но и эта мечта осталась неосуществлённой. Сейчас я дивлюсь нашей наивности...