Есть мгновение в котором ценностное отношения явилось.

И есть ценность ЛЮБОГО мгновения.

И есть ценность каждого мгновения — одного за другим.

Чтобы прочувствовать её люди изобрели музыкальную нотную грамоту и ценность каждого нового мгновения обозначают нотой на музыкальных партитурах.

В первом веке космической эры человечества более половины жителей планеты стали меломанами.

Потому что ценность жизни и ценность каждой следующей минуты и секунды стала выше. Смерть и убийство каждого стали восприниматься с гораздо большим драматизмом, чем во времена наших дедушек и прадедушек.

Есть равнодушие и цинизм, но не о них сейчас речь.

Сейчас речь о мудрости праведных и правдивых.

«Волхвы не боятся могучих владык и княжеский дар им не нужен, правдив и свободен их вещий язык и с волей небесною дружен».

Правильность и правда праведника — в слове явятся, но слово — их итог а не условие. Само слово всегда служит лишь тому, чтобы улавливать смысл. Слово как инструмент лова — это условность. Улавливать смысл и передать его могут жест, интонация, безмолвие и действие, танец, нота, знак, выраженное или сдерживаемое чувство.

Но слово мудреца — не такое как все слова всех людей.

Оно похоже на форточку в вечность.

Оно позволяет уловить не только любой смысл, но ещё и ту самую ниточку смыслов, которая обязательно ведёт душу к бессмертию.

Это бывает заметно лучше не тогда, когда осмысливают чувства и помогают научиться ценить чувства, а когда учатся переживать и ощущать ценность мысли. Почувствовать ценность мысли умеют гораздо меньше людей, чем тех, кто стремиться и призывает ценить эмоции, переживания, чувства.

Меломанов — тысячи, а изумление перед красотой мысли переживают единицы.

Конечно, культура — это переживание, об этом даже книга есть. Но это — явно, слишком явно. Почти как сама музыка.

А собирать мысли и нанизывать смысл идей на высокую шпагу интеллектуальной культуры — это несколько более напряжённое дело, чем музыку писать.

Иногда это напоминает обязанность строить храм из огромных пустых блоков горного хрусталя. Каждый блок чист и пусть, но нести его на себе, не уронить, не царапнуть — силы много требуется. Двужильным быть надо. И класть камень на камень по замыслу. Этот храм должен быть прозрачным. Лазурное небо — главный свод главного храма Творца заслонять стенами не стоит. Разбить, не сберечь — начнётся самораспад вселенной.

«Хрустальный звон — прощальный звон» - конец света. Крик души – это то, что переполняет сейчас общение людей и произведения искусства – фильмы, репортажи, постановки, кричат почти все души и эти крики перекрывает любую мелодию.

Нам надо научиться жить не нарушая тишины.

Тогда в безмолвии красноречивого священнодействия ты выстроишь архитектуру абсолютно прозрачных идей, сквозь призму твоей мудрости будет виден весь мир и ничего не будет заслонено.

Но эта лёгкость будет наградой за страшное напряжение, которое как звон струны и плач срипки преследовало тебя неотвязным переживанием тающего смысла любви к жизни и всегда неожиданного испуга от очередной вспышки ненависти к смерти.

Со временем понимание ценности жизни растёт и переживание ценности смысла становится насыщенным, интересным, богатым как все радости жизни, но к тому времени само время жизни уже почти всё позади.

Только два мудрых человека могут общаться так, чтобы душа не закричала.

Если острота твоего разума не отточена богатством идей, то инициативность мысли гаснет с годами. Это расплата за любовь к чувствам.

Полюбить понимание, истинность, пульсацию мысли до того как привыкнешь понимать чувства — значит — открыть эту форточку в вечность.

Инициативность ума — награда за любовь к вечной и беспредельной НЕИЗВЕСТНОСТИ. Верующие, религиозные люди называют её «любовью к Богу». Просвещённые атеисты считают «Бога» отражением сущности человека. «Все» - включая научный атеизм -  признают за «Богом» всепроникающую беспредельную инициативность. Непостижимость. Всесильную и безмолвную благодать.

Как бы то ни было — на звонкий комплимент обычно похоже воспевание вечной музыки и вечных чувств. На глухую неблагодарность похожа завись к мыслящему по сути со стороны лихорадочно соображающих по делу.

И на благородную снисходительность к смертным похож сквозь мягкую улыбку взгляд мыслителя со смертного одра на переживающих ощущателей проживших без смысла и продолжающих бессмысленно жить. Можно польстить позёру званием «мыслителя». Мыслителю невозможно льстить. Мысль подобно присутствию духа не нуждается в комплиментах, похвалах, приободрении.