Теперь, к началу 1930-х годов, судьба распорядилась назвать его «третьим мужем» Анны Ахматовой.

Современники вспоминали, что в это время «они про­ изводили впечатление очень нежной влюбленной пары, почти как молодожены. Ахматова даже казалась более влюбленной, чем Пунин». Встретившая их как-то в Лет­нем саду Е. Гальперина рассказывала: «К нам приближа­лась женщина* улыбка которой, сияние глаз были полны радостью бытия. «Да, я счастлива,— читалось на ее лице,— счастлива вполне». Пунин был тоже в прекрас­ном настроении, но в его повадке сквозило самодоволь­ство. Весь его вид, казалось, говорил: «Это я сумел сде­лать ее счастливой» /1, 237—238/.

Он прозвал ее Акумой — нечистой силой — и это про­ звище так и закрепилось среди домашних. Вот домашние Лунина и напоминали ей о «ложности» ее положения. Вместе с «молодыми» в Фонтанном доме жили бывшая жена Лунина Анна Евгеньевна и его дочь Ирина. Когда

t

по вечерам приходили гости, все пили чай, обе Анны си­ дели за столом вместе — «со стороны казалось, что они дружны между собой»...

Они будут вместе — долго — сама эпоха заставит,..

Э. Герштейн вспоминала, как в октябре 1935 года пришла домой, а у нее в передней с извечным потрепан­ным чемоданчиком сидит Ахматова:

— Их арестовали.

— Кого их?

— Леву и Николашу...
Сына и мужа...

«Она спала тогда у меня на кровати. Я смотрела на ее тяжелый сон, как будто камнем придавили. У нее за­пали глаза, и возле переносицы образовались треуголь­ники. Больше они никогда не проходили».

Через несколько дней они отправились к поэтессе Сейфуллиной — у нее были связи в ЦК. Пока ловили так­си, проехала машина с человеком в кожаной куртке — он, смеясь, посмотрел на двух женщин; Ахматову узнал — и отвернулся брезгливо.

У Сейфуллиной Анна Андреевна написала письмо Сталину, где ручалась, что ее муж и сын — не заговорщи­ки и не преступники. «Письмо заканчивалось фразой: «Помогите, Иосиф Виссарионович!» В свою очередь Ста­лину написал Пастернак. Он говорил, что знает Ахмато­ву давно и наблюдает ее жизнь, полную достоинства; она живет скромно, никогда не жалуется и ничего никогда не просила для себя. «Ее состояние ужасно»,— заканчива­лось это письмо».

К комендатуре Кремля Ахматову отвез на своей ма­ шине писатель Борис Пильняк... /1, 256—257/

3 ноября Николай Николаевич Пунин и Лев Гуми­лев были освобождены.

Теперь Ахматова стала «пуганой» —так Надежда Мандельштам называла тех, кого коснулась рука НКВД.

У нее были основания так делить людей — ее муж и «наш лучший поэт» Осип Мандельштам был арестован и погиб в лагерях.

И всю ночь напролет жду гостей дорогих, Шевеля кандалами цепочек дверных».

«Пуганая» Ахматова не раз окажется первой, кто придет к тем, в чьем доме только что ночью побывали «дорогие гости».

В феврале 1936 года она уехала в Воронеж — к вы­ сланному Мандельштаму. Осип Эмильевич, точно сума­ сшедший, ожидая со дня на день ее приезда, отчаявшись, _v бросил в корзину с бельем ее «Четки». Ахматова приеха­ла — «в старом-старом пальто и сама старая».

Читали друг другу стихи, весело ругали всех, кто приходил на память.

Провожали ее по-манделыптамовски. Б. Рудаков вспоминал: «Сидели в буфете, поезд опаздывал. Когда по­дали вагон, безумные Мандельштамы усадили ее где-то на 4-м пути, и — домой. Одному мне оставаться было неловко. И чувство, что она так и сейчас не уехала, а с чемоданчи­ком и сумкой сидит в своем вагоне. Звериная нежность. У Осипа так пусто стало, просто до слез...» /1, 280/