Переживая Пасху. He поздно еще365

Не поверил ученик Христа Фома, когда сказали ему другие ученики, что они видели воскресшего Учителя. «Если сам не увижу, не поверю. Если сам не прикоснусь, не ощущу, не трону, – не поверю» (ср.: Ин.20:25). И конечно, то же самое вот уже веками повторяет человечество. Разве не на этом «увижу, прикоснусь, проверю» основана вся наука, все знание? Разве не на этом строят люди все свои теории и идеологии? И не только невозможного, но как будто чего-то неправильного требует от нас Христос: Блаженны невидевшие, – говорит Он, – и уверовавшие (Ин.20:29).

Но как же это так – не видеть и поверить? Да еще во что: не просто в существование некоего высшего, духовного существа, Бога, не просто в добро, или справедливость, или человечность, нет! – а в воскресение из мертвых, в то неслыханное, ни в какие рамки не укладывающееся благовестие, которым живет христианство, которое составляет всю его сущность: «Христос воскресе!» Откуда же взяться этой вере? Разве можно заставить себя поверить в такое? И вот с печалью или же с озлоблением уходит человек от этого невозможного требования и возвращается к своим, простым и ясным: увидеть, тронуть, ощутить, проверить...

Но вот что странно: сколько он ни смотрит, ни проверяет, ни прикасается, все остается столь же неуловимой и таинственной та последняя истина, которую он ищет. И не только последняя истина, но и самая простая житейская правда. Человек как будто определил, что такое справедливость, но нет ее на земле: все так же царят на ней произвол, и насилие, и жестокость, и ложь. Свобода? Да где она? Вот только что на наших глазах люди, утверждавшие, что они владеют настоящим, всеобъемлющим, «научно-обоснованным» счастьем, – люди эти сгноили в лагерях миллионы других людей, и все во имя «счастья», «справедливости», «свободы»! И не убывает, аусиливается гнетущий страх, и не меньше, а больше ненависть в мире, и не исчезает, а возрастает в нем горе. Увидели, проверили, тронули; все рассчитали, все проанализировали, создали в своих ученых лабораториях и кабинетах самую что ни на есть научную и проверенную теорию счастья, но выходит так, что не получается от нее даже самого маленького, житейского счастья, что не дает она самой простой, непосредственной, живой радости и все только требует новых жертв, новых страданий, умножает море ненависти, преследований и зла.

А вот Пасха спустя столько столетий и это счастье, и эту радость дает. Тут как будто и не видели мы, и проверить не можем, и прикоснуться нельзя, но подойдите к храму в пасхальную ночь, вглядитесь в лица, озаренные неровным светом свечей, вслушайтесь в это ожидание, в это медленное, но такое несомненное нарастание радости. Вот в темноте раздается первое «Христос воскресе!», вот гулом тысячи голосов прокатывается в ответ «Воистину воскресе!», вот открываются двери храма, и льется оттуда свет, и зажигается, и разгорается, и сияет радость, которой нигде и никогда нельзя испытать, как только тут, в этот момент. «Красуйся, ликуй!» – откуда же эти слова, откуда этот вопль, это торжество счастья, откуда это несомненное счастье, это несомненное знание? Действительно, блаженны невидевшие и уверовавшие! И вот тут-то как раз доказано и проверено: придите, прикоснитесь, проверьте, ощутите и вы, маловерные скептики, слепые вожди слепых!

Фомой Неверным, т.е. неверующим, называет Церковь усомнившегося апостола. И как примечательно то, что вспоминает о нем и нам напоминает сразу же после Пасхи, первое воскресенье после нее называя Фоминым. Ибо и вспоминает, и напоминает, конечно, не только о Фоме, но о каждом человеке и обо всем человечестве. Боже мой, в какую пустыню страха, бессмыслицы и страдания забрело оно, человечество, при всем своем «прогрессе», при всем своем синтетическом «счастье»! Достигло Луны, победило пространство, завоевало природу... Но кажется, ни одно слово из всего Священного Писания не выражает так состояние мира, как это: «Вся тварь стенает и мучается, ожидая избавления» (ср.: Рим. 8:22–23). Именно стенает и мучается, и в этом мучении ненавидит, в этих потемках истребляет самое себя и держится только пустой, бессмысленной гордыней: «Если не увижу, не поверю...»

Но Христос сжалился над Фомой, пришел к нему, и сказал: «Вложи пальцы свои в раны Мои от гвоздей и прикоснись ко Мне, и не будь неверующим, но верующим» (ср.: Ин.20:27). И Фома упал перед Ним на колени и воскликнул: Господь мой и Бог мой! (Ин.20:28). Умерла в нем его гордость, его самоуверенность, его самодовольство: я, мол, не так, как вы, меня не проведешь. Поверил, отдал себя и в ту же минуту достиг той свободы и радости, того счастья и знания, ради которых как раз и не верил, ожидая доказательств.

В эти пасхальные дни стоят перед нами два образа: воскресшего Христа и неверующего Фомы. От одного исходят и льются на нас радость и счастье, от другого – смятёние и недоверие. Кого же мы выберем, к кому пойдем, которому из двух поверим? От одного сквозь всю человеческую историю идет к нам никогда не пресекающийся луч пасхального света, пасхальной радости; от другого – темное мучение неверия и сомнения. В сущности, мы и проверить можем теперь, и прикоснуться, и увидеть, ибо радость эта среди нас, здесь, сейчас, и мучение тоже. Что же выберем мы, чего захотим? Может быть, не поздно еще воскликнуть не только голосом, но и всем существом своим, как воскликнул Фома неверующий, когда наконец прозрел: Господь мой и Бог мой!? И поклониться, как сказано про него далее в Евангелии.