Строители тоже разошлись. Цирк окончен, «кина не будет».

Естественно, мужчины, взбудораженные прошедшим эпизодом, с радостно возбужденными лицами вспоминали сиюминутно отошедшее событие. Они действительно почувствовали себя мужчинами, они себе славословили, осанну себе пели, вспоминали конкретно, кто кому что сказал и как ему ответили убого…

Валерий стоял в центре, глаза сверкали — пусть они и не видны, чувствовалось, что они горят, чувствовалось по большому рту, открытому в белозубой улыбке. Впрочем, может быть, и не белозубой, но в темноте не видно все равно. Сильный образ!

— Нарциссовна! Порядок! Враг отброшен. Все оперативненько! Победа осталась за нами. «Есть упоение в бою…»

Валерий Семенович отошел от своей группы и встал рядом с Ларисой, поправил на себе шапку, вынул носовой платок и вытер лоб, щеки под глазами; потом из дальних карманов достал пробирочку, извлек маленькую таблеточку и кинул ее в рот. Засмеялся и сказал:

— Допинг на случай продолжения игрищ.

— Не ври. Это нитроглицерин. Я же врач. Узнаю. Часто принимаешь?

— Много знаете, барыня.

— Это да. Что знаю, то знаю. Давно принимаешь?

— Да нет. Как-то раз прихватило. На работе мне товарищ дал. Он пользуется.

— Помогло?

— Сняло боль.

— Плохо, что сняло. Значит, спазм А сейчас?

— А сейчас и не болит почти. Это от возбуждения. Решил принять.

— К врачу не ходил?

— «Если я заболею, к врачам обращаться не стану». Только если бюллетень нужен. Ты уж прости, доктор.

— Знаю. Есть такая псевдоинтеллигентская бравада. Сейчас болит?

— Нет. Все. Не до болей. Перетопчемся. Смотри-ка, Борис!

Около них появился Борис с девятьсот шестьдесят первого места. Бровь была рассечена, но тем не менее он улыбался с тем же радостным, победным видом, что и Валерий Семенович.

— Что с тобой, Борь?

— Увидел большую игру, вспомнил, что это твоя сотня, решил помочь тебе. Да и поиграть заодно. Дурак и есть дурак. Поскользнулся.

— Не дурак — кондотьер. Ну, ты оперативен! Доктор, это мой старый товарищ. Посмотрите, пожалуйста, что у него.

— Покажите-ка, товарищ кондотьер. Да чего там. Ерунда.

— Ерунда — это пока алкоголь действует.

— Какой там алкоголь! Я чуть-чуть.

— Посмотрим. Пойдемте в машину, к свету. Она повела Бориса, ругая себя за пренебрежительное отношение к выпившему человеку, понимая, что когда бывает пьян ее муж, она не позволяет себе говорить с ним снисходительно. Говорит, злясь, ругаясь, негодуя, плача, наконец, но никогда с пренебрежением. «Компенсируюсь, наверно?» И, наверное, была права: компенсировалась.

Включила свет. Подставила голову под луч фары, вырвав из темноты рану около двух сантиметров прямо над бровью. Кровь уже не шла.

— Ерунда, товарищ кондотьер. Конечно, неплохо одну скобочку положить, но не обязательно: на голове все быстро заживает.

— Я же говорил. Пойдемте туда.

Может, все-таки лучше бы им съездить в больницу да наложить один шовчик, но обстоятельства не допускали такого излишества. Крайней необходимости не было. Если говорить по совести, то попади подобный больной к Ларисе на дежурстве, она безусловно бы настояла, чтобы рану зашили.

Но всегда существует нечто главное в сегодняшней жизни, определяющее действие человека в каждый момент его бытия. При этом и мышление его, может быть, истинное, правильное, загоняется в подсознание, а на поверхность для необходимого поступка вытаскиваются доводы якобы целесообразности.

«Надо бы в больницу. Зашить» — такая идея даже мельком не проскочила в голове у доктора. Чрезвычайные обстоятельства вроде бы смазали в ней безусловные реакции профессионала. Ситуация необычна — необычность непредсказуема. Однако такое поведение Ларисы Борисовны предсказать можно было бы, вернее, предположить (если предварительно думать), ведь ничто — дом, улица, работа, — ничто не умеряло основную заботу, приведшую ее на этот пустырь.

Но можно и другое предположить (если думать). Ведь оторвавшись от этой нынешней заботы, записи, от машины, от очереди, уехав с пустыря в больницу, она страстно захотела узнать, что же у той спорной больной в животе, кто оказался прав: они, хирурги, или терапевты?

Она некоторым образом доказала, а может, и сама только узнала, что и невероятные обстоятельства полностью настоящего профессионала не вырвут из его естества.

Но что тогда победит?

Обстоятельства?

Естество?

Что сильнее?

(Если предварительно думать.)

Впрочем, может быть, все это зависит и от существа профессии?