Саша пожал плечами, что-то буркнул и отвернулся, якобы закуривая.

— Жень, перестань! Нашел тоже время. Прямо как Рашид наш. Ему об одном, а он…

— Так ты, Олежка, и у Рашида побывал? Заговорщики, тоже мне... — Мишкин невесело усмехнулся. — Легко вон Галке говорить: “фанфаронишь”! Да у меня, может, больше не будет случая высказаться перед сыном. Ну допустим, поедем к Шувалову. А кто всем займется? Я звонить не буду. Хотя Шувалов-то меня знает. Мы как-то на конгрессе с ним познакомились. Рядом сидели.

— С Шуваловым я уже говорил, сразу же после Рашида. Он знает тебя и согласен. Только направление из министерства просит.

— А я с министерством договорился, — вмешался Леша, — я же узнавал у них, где хорошая аппаратура.

— Смотрю, шустрые вы, профессора. Без меня все решили. Уверены, что не откажусь? Ну Олег-то ладно! Он матерый бабник и уверен, что отказывать неудобно...

— Н-не понял?

— Чего не понял? Что ты бабник, известно со студенческих лет. А бабник всегда считает, что неудобно отказать, когда тебя... ну скажем, хотят.

— Да ведь, Жень, ты-то не бабник...

Разговор тянулся бесконечно. Евгений Львович много говорил, ерничал, язвил, норовил уколоть побольнее. Но все здесь знали его не первый год, и всем было ясно: Мишкин не в своей тарелке — нервничает, задуривает башку себе и другим. И все терпеливо сносили его раздражение, болтовню и несправедливые выпады: лидер, герой, супермен, всегда самый сильный и спокойный среди них, он впервые в жизни был так растерян, раздавлен. Впервые в жизни чувствовал себя таким слабым. Наконец Мишкин выдохся и устало махнул рукой:

— Ну, в общем, как знаете.

Тяжелая беседа была завершена. И все с лицемерным оживлением предались чаю с пирогом, который, несмотря ни на что, сотворила сегодня Галя. Мол, ничего не произошло. Жизнь продолжается.

* * *

Снимая на ходу медицинский колпак и маску, Шувалов отворил дверь кабинета и пригласил пройти Галю и Сашу. Увидел ожидающих в коридоре коллег-профессоров, кивнул на них:

— Позвать? Секретов нет у вас?

— От них нет.

— Заходите, коллеги. Чтобы не было испорченного телефона. Хорошего-то мало.

Кабинет у Шувалова большой. На стенах фотографии, где Павел Маратович запечатлен в компании с виднейшими хирургическими звездами и России, и мира. Нет фотографий с общественными или государственными деятелями страны — и то слава Богу. Семейная фотография, какие-то дипломы на инодержавных языках. На двери — плакат-афиша корриды, где тореадором обозначен хозяин кабинета. Такую модную игрушку те, кому разрешен выезд, с недавних пор стали привозить из Испании. Привозили в подарок друзьям или начальникам, протежировавшим поездку в капстрану.

Вошедшие оглядывали стены и молчали. Они уже всё поняли.

Павел Маратович глотнул стоявший на столе остывший чай, видно, приготовленный перед операцией:

— Ну, что я могу сказать! Не удалось. Пытался железу мобилизовать полностью. Не отойти от сосудов, и воротная вена, и печеночная артерия — вся связка инфильтрирована. И забрюшинно довольно глубоко. Даже с риском невозможно. Пытался, пытался. Нет. Жалко.

Все молчали, и хирург тоже не знал, как закончить печальную повесть неудачи, выговаривая ее перед четырьмя коллегами.

— Понимаете, от воротной вены не отойти, но можно бы ее резецировать, но там еще… Да и забрюшинно… Да, в общем, что и говорить… Ну вот так. — Он молчал, и все молчали. Он поглядел на них… — и забрюшинно, да…

Коллеги молчали. Лишь у безмолвной Гали медленно заструилось по щекам.

* * *

В реанимационную их никого не пустили — ни жену-реаниматора, ни сына-хирурга, ни друзей-профессоров хирургии. Закон, мол, для всех закон. Хотя какой смысл в таком законе?.. И увидели они Евгения Львовича лишь через сутки, когда его перевели в палату. Правда, отдельную — такую льготу смогли предоставить коллеге.

Мишкин лежал опутанный дренажами, катетерами, трубками, манжетками. В него нечто втекало разного цвета и также многоцветно вытекало. Для всех присутствующих все это не было новым или неожиданным. Только незнакомому с медициной человеку подобная картина могла бы показаться фантастической или страшной.

— Ну, достигли успеха? Добились своего? Распластали? — Мишкин говорил с трудом, делая остановки между словами, но свой пиявочный сарказм не оставлял, будто сохранились силы и мозг-душа старых дооперационных времен. Он скривился то ли от боли, то ли от чего-то, что сложилось в его голове. А может, это была усмешка. — Стопы есть?

— Что, Женечка? О чем ты?

— Спрашиваю: стопы есть? Тогда и ступайте отсюда.

— Пап, может, помочь чего?

— Да уймитесь, наконец. Иди писать диссертацию. А лучше почитай Шекспира, Пушкина.

— Ну, ладно тебе, пап.

— Идите-идите. Дайте поспать. Ну, ступайте же.

Потом в коридоре:

— Ну! Лешк! Я подумал: он о стопке. Что за человек! Еле языком шевелит, а сил на въедливость не жалеет!

— Да он же супермен, Олег. Пора привыкнуть. Он еще и не то нам отчебучит. Но на то он и супермен. Непредсказуем. Наше дело создать все условия. Учитель, научи ученика, чтоб было у кого потом лечиться...

— Все-таки поразительный характер у отца. Казалось бы, совсем же плох, а все помнит! Тут наш давний спор — Шекспир, Пушкин...

— Ну чего ревешь, Галь? Он немножко придет в себя, и все вернется — и стеснительность, и деликатность. Ах, как он нас драил когда-то! Помнишь, Олег? У него за грубостью…

— Да какая это грубость!..

— Ладно, ребята, спасибо вам. Вы идите, а я подожду, посижу здесь. Позвоню.