Но Мишкин не стал слушать. Он гордо удалился и залег, снова став центром собравшегося общества.

— Еще бы нам лежачие места — и был бы настоящий римский симпозиум, что по-ихнему означает “возлежание”, правда, историк? — блеснул образованностью Борис.

— С той только разницей, что не римский симпозиум, а греческий, что по-ихнему означает “совместная попойка”, — парировал Толя.

— А нельзя ли, Толя, без профессионального выпендривания? — вдруг обиделся Борис. — Я только-то и хотел сказать, что у нашего Жени чисто римская осанка. Патрицианская.

— И правда, похоже, — примирительно согласился Анатолий.

— Вылитый цезарь! — подхватил профессор Леша.

Борис благодарно улыбнулся, и все вновь включились в общий бессмысленный треп. Сегодня приспособиться к ситуации, казалось бы, было проще: сделав операцию, Мишкин словно дал всем возможность вести себя как обычно. С другой стороны, все понимали, что оперировать в таком состоянии — вовсе не обычное дело. И говорить что о будничном как о необычном, что о необычном как о будничном значило: подчеркнуть недуг. Впрочем, непонятно, как он сам понимал свое состояние. А потому сегодняшней операции никто не касался, и речь, как всегда, пошла обо всем и ни о чем.

— Пусть симпозиум не от римлян, зато от них законность, право, — проявил эрудицию Илья. — Первое правовое государство.

— Положим, закон есть уже и в Ветхом Завете, — как и положено неофиту, Леша был несколько зациклен в определенном направлении. — А римляне придумали распятие.

Борис:

— Римляне придумали координаты жизни. Пересечение и есть крест, где завершающая точка жизни. Это подтверждает и инцидент с Христом.

Мишкин неодобрительно хмыкнул:

— Прекрати богохульствовать! Помнишь в фильме: ищи дорогу к Храму.

Леша удовлетворенно закивал. Борис же ринулся в бой:

— Кто его знает, какая из дорог ведет к храму. Пойдешь — а она к пропасти.

Естественно, не утерпел и Анатолий:

— Большевики пошли к храму и дорогу нашли геростратову. Дорогу нашли и храм сожгли.

— Они же свой храм строили, — вступил в разговор Олег.

Не удержался и Илья:

— Строили-строили — на песке и из песка. Пока еще мокро было… от крови, он держался, а чуть подсохло, все и рассыпалось.

— Ну ты, Илья, даешь. Молчал, молчал…

— Ну, как говорится, мы университетов не кончали, но, так сказать, пиво пили…

Галя внесла большую тарелку с пирожками. Борис вытащил из портфеля новую бутылку. Общий галдеж. Будто ничего особенного не происходит, ничего не случилось, жизнь продолжается…

И впрямь продолжается.

* * *

Мишкин проснулся около четырех. Еще темно. И, как всегда в этот час, как было и до болезни, поползли в голове самые мрачные мысли. Они и сейчас не были впрямую связаны с постигшей бедой. Что будет… И как пойдет работа у сына. И вообще сын его расстроил. “При всех-то ничего. А все дурацкие аргументы, чтоб я не выходил на работу сейчас. Дурак, что ли? Жаль. Не я. И всё — по телефону, чтоб в глаза не смотреть. Будто не мой… Я ему: не мучай меня. Обиделся. Видишь ли, кричу на него! Разве я кричал, что он дурак, что я не хочу с ним разговаривать, что он чего-нибудь не имеет права?! Я кричал, чтоб не мучили меня. Может, мне никогда уже не доведется быть в родном месте. Ведь эта больница — место жизни всей. Да это ж не пафосная болтовня. Там же прожил… Вообще-то, может, и хватит — наоперировался. Да и в отделении нищенство сплошное. Уже не развернуться. Мне, что ли, разворачиваться? Отыгрался паренек. Что-то не про то я. Всё дурное в голове почему-то. Что, в конце концов, произошло? Закон природы. Это ж не обойдешь”.

И как уже бывало не раз, правда, не в столь чрезвычайной ситуации, удалось переключить мысли на прошлое, на случаи из собственной операционной жизни. В последние годы выработался и стал привычным этот механизм мышления: когда не спится, спасаться “охотничьими байками”. Мишкин их не рассказывал… Или рассказывал, но только себе — так сказать, в подушку. Впрочем, это раньше ему помогало. А сейчас?.. Будто и не висит на нем… в нем, уже не угроза, а реальная причина… Не думал… Вспоминал. Глупо же. Но так получалось… Как всегда. А нынче, вот уж совсем не как всегда…

Тому парню было около двадцати. Он упал с девятнадцатого этажа. Вроде и нелепо, что привезли. Труп, что ли?! Девятнадцатый этаж! Ан нет. Парень говорил, жаловался, стонал — жив, стало быть. Строительство дома. Он летел сквозь какой-то технологический туннель. Что это такое, никто из них толком не знал, но ясно, что полет был как-то ограничен, сжат, что ли, по сторонам. Короче, жив парень! Потому и жив. Пока жив. Мишкина позвали в реанимацию, и он поспешил, услышав про такую невидаль: жив, упав с девятнадцатого этажа. Надо же! И все бежали, кто услышал. И не так чтоб сильно ободран. Но все же покорябан порядочно. Травматологи давай кости щупать, а Мишкин — живот. Кто ноги, кто зрачки смотрит. Но быстро все угомонились, все упорядочилось, стала выявляться определенная последовательность в действиях набежавших. Смешно! — но давление держит. Сознание сохраняется и при осмотре. Рентген сделали: переломы обоих бедер. Только-то! Даже ребра целы. А вот и узисты тащатся со своим аппаратом. Ага! В животе жидкость. Вот это понятно. А на ощупь и не скажешь… Что бы ни было — надо идти в живот. Всем ясно. Быстрее — давление держит. Мишкин сам начал было мыться… “Нет, шеф, дайте нам сначала. В случае чего — вы. А мы с Игорем… А?” — “Ну, валяйте, только в темпе. Я постою”. Помощники заплескались в тазиках. Больной уже введен в наркоз, интубирован. Вот уже и живот накрашен — обработан и накрыт простынями. Тогда они были исключительно белыми — это сейчас и зеленые, и голубые… Ребята торопятся, да и анестезиолог подгоняет. “Не гони лошадей — он же стабилен”. — “Вот именно, Евгений Львович. Пока. Пока стабилен”. Илья быстро, ловко вскрыл живот. Кровь, разумеется. Отсосали. Не бог весть. Может, больше пол-литра. Откуда?

— Илюш, кишечной примеси вроде нет?

— Да и мочой, похоже, не разведена кровь.

— А на ощупь? Селезенка, печень?..

— Да посмотрю же, шеф. Я помню, какие органы есть в животе.

— Ну, извини.

— Селезенка. От ворот пополам. А печень цела. Может, кровь из живота перельем. Она, похоже, чистая — кишки целые.

— Да ты сначала останови кровотечение.

— Да все. Зажим положил на ножку.

— Ну и убирай.

— Шеф! Евгений Львович! Хватит советы давать. Я же вижу сам.

— Извини. А почему? У нас страна советов, будь она неладна.

Осторожный Вася шепчет в ухо:

— Евгений Львович, народу полно.

— Не зуди. Прямо в ухо. Ну и что? А я что? Советы мои неладны?