Филипп посмотрел на него прищурившись, затем развернулся и направился к своей машине.

Никогда еще Джеймс не чувствовал себя таким опустошенным. Все, что он задумал, обернулось против него. Поппи грозила теперь еще большая опасность, чем раньше. А Филипп Норт считал его выродком и злодеем. Фил не знал только одного: Джеймс был с ним полностью согласен.

По дороге домой Фил вспомнил, что выронил сумку с клюквенным соком и консервированной дикой вишней, которые попросила Поппи. За последние два дня Поппи почти не притрагивалась к еде. А когда она все же соглашалась что‑то съесть, то это всегда было нечто странное. Хотя, нет, — это всегда было что‑то красное. Фил осознал это, когда во второй раз оказался у кассы в супермаркете. Он.почувствовал спазм в желудке. Все, чего она хотела в последнее время, было красного цвета и неизменно полужидкое. Понимала ли сама Поппи, что с ней происходит?

Войдя в спальню сестры, он изучающе посмотрел на нее. Теперь Поппи почти все время лежала в кровати. Она была бледной и очень спокойной. Одни только глаза жили на ее лице своей особой, беспокойной жизнью. Они словно светились диким огнем.

Клифф и мама говорили о необходимости нанять сиделку, которая постоянно присматривала бы за Поппи.

Поппи с отвращением смотрела на принесенные им лакомства. Она сделала маленький глоток и поморщилась. Фил наблюдал за ней.

— Не понравилась дикая вишня? — спросил Фил, подвигая стул и усаживаясь рядом с кроватью сестры.

Еще глоток, и она поставила банку, с консервированной вишней на столик рядом с кроватью.

— Не знаю… Вообще‑то я не голодна, — сказала она, откидываясь на подушки, — извини, что зря гоняла тебя в магазин.

— Да что ты, ерунда.

«Боже, она выглядит совсем больной», — подумал Фил.

— Может, хочешь еще чего‑нибудь?

Закрыв глаза, Поппи покачала головой. Движение было слабое, едва уловимое.

— Ты замечательный, ты очень хороший брат, — рассеянно проговорила она.

«Она всегда была такой живой, — думал Фил. — Отец называл ее Киловатт или Нон‑стоп. Она просто излучала энергию!»

— Я сегодня видел Джеймса Расмуссена. Казалось, эти слова вырвались у него сами собой, помимо его воли.

Поппи окаменела. Руки под одеялом… нет, они не сжались в кулаки, они словно выпустили когти.

— Лучше бы ему держаться подальше отсюда.

Что‑то с ней было не так. Поппи и раньше могла сердиться, но сейчас в ее реакции появилось нечто ей несвойственное: Фил никогда прежде не слышал в ее голосе этих агрессивных ноток. У него перед глазами промелькнули кадры из триллеров: марширующие мертвецы, ходячие трупы, такие, как няня Джеймса.

Что будет, если Поппи и вправду прямо сейчас умрет? Сильно ли она уже изменилась?

— Я выцарапаю ему глаза, пусть только попробует сунуться! — сказала Поппи. Ее пальцы сжимались и разжимались подобно кошачьим когтям.

— Поппи, Джеймс сказал мне, кто он на самом деле.

Странно, но со стороны Поппи не последовало никакой реакции.

— Он подонок, животное.

Что‑то в ее голосе заставило Джеймса содрогнуться.

— Я сказал ему, что ты никогда не захочешь стать такой же, как он.

— Ни, за что, если это означает всегда быть с ним рядом. Я не хочу его видеть.

Фил долго смотрел на нее, затем медленно откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Его рука непроизвольно потянулась к макушке, где он почувствовал резкую сильную боль.

С Поппи что‑то случилось. Ему не хотелось это признавать, но она действительно казалась странной. Нелогичной. И теперь он понимал, что она начала меняться с той минуты, когда Джеймса выставили за дверь. Так что, возможно, она и в самом деле находилась в странном, пограничном состоянии: уже не смертная, но еще и не вампир. Она не способна здраво рассуждать. Все обстояло именно так, как предсказывал Джеймс.

«Речь идет о жизни и смерти Поппи, ей и решать».

Он должен спросить ее.

— Поппи, — Фил подождал, пока на нем остановится взгляд ее зеленых немигающих глаз, — когда мы с ним говорили, Джеймс сказал, что ты согласилась… измениться. До того, как ты рассердилась на него. Это правда?

Поппи удивленно подняла брови.

— Я рассердилась на него, — согласилась она, как будто поняла только половину вопроса. — А знаешь, почему я тебя люблю? Потому что ты всегда его ненавидел. Теперь мы оба его ненавидим.

Фил помолчал минуту и осторожно продолжил:

— Да‑да, конечно. Но когда ты не была на него сердита, тогда, раньше, ты хотела стать такой же, как он?