Рассказ сержанта Володи Никулькина, записанный с его слов Ольгой

– Вы, Ольга Николаевна, восторженный человек: Лавров герой, Лиховец герой… Какие они герои, мы просто свою зарплату отрабатываем. А вот лавровый венок, так и запишите, нужно надеть на лысину Ивана Иваныча Потапенко. Можете сами расколоть Нефертити, он сейчас на пенсии «козла» забивает, а но хотите его от «козла» отрывать – пожалуйста, расскажу. На стоянке у правого крыла Дворца было штук шесть‑семь машин, один «Жигуль», помню, ещё без номера, новорожденый, да и остальные машины при нашей бережливости ещё до внуков побегали бы. Но автолестница не коляска, ей простор нужен. В докладных было написано, будто лейтенант сказал: «Сбрасывай их к чертовой бабушке!», но если по секрету, строго между вами, то сказано было истинно по‑русски, лично я, как человек, воспитанный на книгах Тургенева, не берусь даже воспроизвести. У Нефертити глаза шарами: как это – сбрасывай, а кто собственникам машин платить денежки будет? Тогда лейтенант коротко и ясно, что не всякий интеллигент поймёт, повторил задачу, Нефертити усвоил, с ходу рванул и расчистил стоянку от машин. Потом много шуму было, Нефертити даже похудел, пока не наступил полный хеппи‑энд: полковник отбил и лейтенанта и Нефертити – Госстрах оплатил.

Теперь про нашу тридцатиметровку. Вот публика думает, что раз от земли до девятого этажа как раз тридцать метров, то лестница до него и достанет. А где, спрашивается, геометрия, Эвклид и Лобачевский? Училась публика в школе или она на уроках в морской бой играла? Лестницу‑то не установишь вертикально, а максимум под углом 75 градусов, то есть от силы на высоту восьмого этажа. Вот в столице, говорят, есть шестидесятидвухметровка, такая, как в картине «Безумный, безумный и ещё раз безумный мир» – помните, она вращалась, и люди с неё слетали, очень смешная ситуация для зрителя, уплатившего полтинник. Так будь у нас та лестница или хотя бы пятидесятиметровка, а она через пятнадцать минут приехала, мы бы с ходу поснимали кучу народу.

Прошу прощения за уход в сторону, продолжаю про Потапенко. У Ивана, может, крупные нелады с юмором, но зато дело своё он знает лучше любого профессора: в одну минуту привёл в устойчивое рабочее положение лестницу и за полминуты запустил колена к небу, откуда я вынес на свежий воздух одну красивую даму.

Слева, в трёх метрах, кричал из окна мужчина, фамилию не спросил, документов не смотрел; ору в переговорное устройство Потапенко – двигай меня к этому товарищу, а Потапенко руками машет – запрещено по наставлению маневрировать лестницей с находящимися на ней людьми, ибо люди, в данном случае я, могут невзначай сорваться и откинуть сандалии; я ему несколько слов, он сманеврировал, и я принял этого мужчину, которого уже хорошо припекло… Дальше было однообразно и для вас, Ольга Николаевна, скучно: маневрировали, снимали людей, лезли в помещения и прочее. Не скучно?.. Помню, из одного окна дым столбом, штора свисает, а на шторе, как груша, девчонка лет шестнадцати, чёрная, что негритянка, из последних сил держится. Я её подхватил, поставил на лестницу, а она: «Это я вам звонила, я Валя! Чего уставился? Люди там, в соседнем зале!» Я‑то уставился на неё потому, что волосы у неё обгорели, но молчу, киваю, работаю стволом в окно, включаюсь в КИП и лезу в помещение. «По дыму» работать – последнее дело, нужно очаг горения найти, а как его найдёшь, если ни черта не видно? Пробираюсь в коридор – мама родная, лучше бы я с тобой дома сидел и смотрел телевизор! С фонарём в шаге ничего не видно – дым да огонь, и с какой стороны тот зал – спросить забыл. Зачернил стену, пол – это у нас так говорят, значит стволом прошёлся, водой смочил, шаг‑другой, вижу дверь. Толкаю – закрыта, стучусь – молчат; значит, мне в другую сторону, что ли? А вдруг не слышат? Ковырнул ломиком, выбил дверь, влетаю, закрываю за собой, чтоб дым не впустить – а у двух окон расположился, ждёт меня не дождётся целый коллектив художественной самодеятельности: шесть или, не помню, семь девочек в сарафанчиках с лентами и молодой удалец в красных сапогах, волосы льняные – Лель из сказки! Я их хвалю, что дверь не открывали и дыму не напустили, ломиком осторожно вырываю оконную раму и ору во все лёгкие, чтобы мне лестницу побыстрей подали. Подают, прикалываю Валиным подружкам и Лелю готовиться к спуску, девочек выстраиваю – и тут мой удалец прыг на подоконник! Я его за шиворот: женщин вперёд! А он в крик, он – солист, он – фигура! Пришлось эту фигуру силой сдёрнуть с подоконника и кое‑что ей объяснить – коротко, но вразумительно. Я потом его в эстрадном концерте видел, хорош, сукин сын, лихо отплясывал, девчонки обмирали… Ну, спустил я на лестницу девочек, потом удальца, а там, внизу, их в одеяла закутали, и больше я с лестницы не работал, пошёл в КИПе по коридору лейтенанта искать, очень по нему соскучился…