Ключ юности — ключ быстрый и мятежный,

Кипит, бежит, сверкая и журча;

Кастальский ключ волною вдохновенья

В степи мирской изгнанников поит;

Последний ключ — холодный ключ забвенья,

Он слаще всех жар сердца утолит.

В лирике Пушкина 'наперекрест теме радо­сти вступает тема печали. Она не побеждает до конца первоначальной темы, но там, где не могла завершиться борьба лирических струй, решила дело грубая физическая сила, которая, устранив поэта, закрыла навек этот драгоценнейший источник песен человече­ской радости.

Не только в лирике, но и в эпических со­зданиях пушкинской музы мы находим во­площение разочаровывающего опыта поэта:

Ума холодных наблюдений,

И сердца горестных замет.

Тема крушения счастья, тема обманутых на­дежд на блаженство развита пластически полно в образе Татьяны. Несбывшаяся ра­дость Татьяны накладывает отпечаток на всю поэму, принимая участие в формирова­нии ее идейного смысла.

Татьяна — одно из любимейших созданий Пушкина. Он видит в ней свой женский идеал, и он понимает, что ждет ее в жизни, в судьбах романа. Поэтому он не только любит свое создание, — он жалеет Татьяну:

Меня стесняет сожаленье,

Простите мне: я так люблю

Татьяну милую мою!

Лирическое отношение Пушкина к Татьяне придает ее характеристике трогательность задушевного сочувствия. Пушкин как бы же­лает всеми силами души даровать ей счастье, но он не может этого сделать, потому что он не может согрешить против правды. В судьбе Татьяны мы встречаемся как бы с другим вариантом судьбы Пушкина, — и его жизненной участи, и его лирической испо­веди.

Конечно, Татьяна не есть женское обли- чие самого Пушкина. Не в этом дело. Татья­на никогда не проходила через эпикурей­ский фазис развития. Татьяна не стоит в просвещении на одном уровне со своим ве­ком. Ее идеал счастья не такой просторный и многообъемлющий идеал, как у ее творца. Личность Татьяны не так определенна, как личность Пушкина. По выражению Белин­ского, Татьяна напоминает не греческое, а египетское изваяние, в котором внутреннее содержание не выявилось достаточно четко вовне. Но Татьяна проста, естественна, до­верчива. Искренность и человечность отно­шений она ценит неизмеримо выше всяких формальных успехов на жизненном торжи­ще. Вернее сказать, успехи материальные, чиновные, светские она вовсе не ценит, как не обладающие способностью удовлетворить неиспорченные свойства и наклонности самой природы человека. Как и Пушкин, она ценит любовь, прямое счастье. Смысл жизни она видит в счастьи, понимаемом как взаимная счастливая любовь. С тонким сочувствием рисует Пушкин ее смутное ожидание блажен­ства любви, подготовившее ее страсть к Оне­гину. Татьяна с неизъяснимою отрадой ду­мала о возможности брака с Онегиным:

 

Пора пришла, она влюбилась.

Так в землю падшее зерно

Весны огнем оживлено.

Давно ее воображенье,

Сгорая негой и тоской,

Алкало пищи роковой;

Давно сердечное томленье

Теснило ей младую грудь;

Душа ждала... кого-нибудь,

И дождалась. Открылись очи;

Она сказала: это он!

Одаренная мятежным воображением, умом и волею живой, своенравной головой, пла­менным и нежным сердцем, она верит из­бранной- мечте.

Какой трогательной бесхитростностью, ка­ким простосердечием веет от ее письма к Онегину! Оно — мольба о счастьи, мечту о котором она лелеяла всю жизнь. Всю жизнь одна, в сокровеннейших тайниках женской души, она мечтала о радости и бла­женстве, и кажется счастье — вот оно, так возможно, так близко, только протяни за ним руку. Однако, и при кажущейся близо- сти счастья Татьяну не покидают сомненья. Ее инстинкту ведомо то, что Пушкин знает из опыта. Поэт использовал горестные за­меты своего сердца для формирования ее образа. Радость обретения перемежается в душе Татьяны со страхом, но она идет на­встречу своей судьбе: чтобы избежать ее, ей нужно было бы отказаться от себя самой.

 

Другой!..

Нет, никому на свете

Не отдала бы сердца я!

То в вышнем суждено совете...

То воля неба: я твоя;

Вся жизнь моя была залогом

Свиданья верного с тобой;

Я знаю, ты мне послан богом,

До гроба ты хранитель мой...

Ты в сновиденьях мне являлся,

Незримый, ты мне был уж мил,

Твой чудный взгляд меня томил,

В душе твой голос раздавался

Давно... нет, это был не сон!

Ты чуть вошел, я вмиг узнала,

Вся обомлела, запылала

И в мыслях молвила: вот он!

Не правда ль? я тебя слыхала:

Ты говорил со мной в тиши,

Когда я бедным помогала,

Или молитвой услаждала

Тоску волнуемой души?

И в это самое мгновенье

 Не ты ли, милое виденье,