Болезнь отца, воспитание у Козловских (1879-1881)

Вот к этим то господам я и отдана была на воспитание. А случилось это так: мне было 4 года, брату 6 и сестренке 2 года, когда отец наш слег в постель: у него был туберкулез лег­ких; положение моих родителей было очень тяжелое, за квартиру получали только 15 руб. в месяц, ее обесценивало то обстоятельство, что она была очень далеко от центра, детям дале­ко было ходить учиться. Других источников существования у нас не было, отец и так немно­го получал, а тут совсем слег.

В это время Александра Евстафьевна предложила моей маме отдать меня ей на вос­питание. Не знаю, жалость ли к нам, или еще что-то другое понудило Александру Евстафь­евну на этот шаг, только в условие она ставила: «Отдайте мне Сашу, я буду ее воспитывать, одевать, а уж Вы от нее руки прочь, в воспитание не вмешиваться».

Долго не соглашалась моя мама на это, и бабушке не хотелось отдавать меня, и даже больному отцу не хотелось этого. А у нас была еще бабушка — мать отца Марья Васильевна Полянинова, которая была небезучастна к нам, она часто помогала нам в наши «черные дни», а их было у нас очень много. Нас, внучат, она очень жалела, и вот она-то очень ратовала за то, чтобы меня отдали, со слезами на глазах уговаривала мою маму: «Подумай, Лизанька, ведь ты счастья лишаешь девчонку: ей дадут воспитание, выучат ее, а что ты ей дашь? Кресты? А больше ничего не дашь!».

Наконец, мама согласилась, и меня отдали к Козловским. Сразу переменилась моя жизнь. Александра Евстафьевна говорила так: «Ребенок не должен знать слов: «Я не хочу», «Я не люблю», «Я не буду». Уж и строг был режим у Козловских, ничего не делалось по мо­ему желанию, все делалось по приказанию, и я боялась Александры Евстафьевны, как огня. Дома я любила играть в куклы. Моя любимая кукла была «Белокурка», и я ее взяла с собой. Но увы! Белокурка у меня была отнята, отдана моей сестренке. Александра Евстафьевна так рассуждала: «Не нужно девчонкам внедрять любовь к материнству. За кого может выйти за­муж бедная девушка? За такого же бедняка, что будет из этого? Плодить нищих. Выходить замуж — это удел только людей достаточных».

Домой меня пускали только утром поздороваться, и сейчас же я должна была воз­вращаться вниз. А как хотелось поиграть с сестренкой, а она, как нарочно, всегда выносила ко мне мою Белокурку. Гулять меня выпускали только во двор, на улицу я не смела выхо­дить: «По улицам гуляют только уличные дети». Смотрю, бывало, из окна, как гуляет моя сестренка с девочками, а я проситься не смею, все равно не пустят.

Играть я могла только в «кубики» да в «кирпичики», уж как они мне надоели! Как долго, как нудно шло время, ни поговорить, ни поиграть было не с кем. Как я совсем ма­ленькая, крошка, а изучила физиономию Александры Евстафьевны, знала, когда она недо­вольна, сердита, тогда я боялась шевельнуться: знала, когда она в хорошем расположении духа, тогда можно было и попроситься «наверх», к своим, но этого Александра Евстафьевна не любила, говорила: «Как волка ни корми, а он все в лес глядит».

Так шла моя жизнь у Козловских до 7-ми лет. Я уже умела читать, писать, умела за обедом по-французски просить: хлеба, соли, супа; умела поздороваться и проститься по-французски. Словом, была примерной, воспитанной девочкой. Помню, как брали меня гос­тить в семейство Альбидиль, это был воинский начальник, у него было два мальчика Костя и Боря, капризные, избалованные. Мать их, Александра Эдуардовна, приходила в отчаяние от их поведения и брала меня, думая, что глядя на меня и они будут лучше. А они только изде­вались надо мной, таская меня за мою большую косу. Сколько слез я пролила потихоньку от них. А кому пожалуешься? Брали меня также к исправнику Кузьмину-Караваеву, у них была большая семья, имелась гувернантка — шведка, которая отказалась от одной из девочек- дочерей, к этой-то девочке и брали меня. Но здесь мне нравилось, с этой девочкой я подру­жилась, и мне было весело у них. И так я прожила в своем доме, но в чужой семье до 7-ми лет.

«Кресты»

Отвлекусь.

Я упоминала о «крестах», которые мне сулила моя бабка Марья Васильевна. У нас в Дмитрове девушки и молодые женщины занимались плетением крестов для церкви, но еще раньше, до крестов, шили перчатки лайковые и замшевые. Это была очень кропотливая, тон­кая работа. Перчатки были разных цветов, тогда не было нынешних трикотажных перчаток, довольствовались замшевыми и лайковыми, шили тончайшими иголочками из шелков, тре­бовалась чистота, аккуратность. Девушки-швеи освобождались от огородных работ, чтобы не испортить рук. После перчаток перешли на «кресты». Кресты плелись так же, как и теперь кружева — на подушке, вставленной в лукошко, кок­люшками из серебра, золота и простой бити. Кресты эти шли на одежды священнослужите­лей, на церковные украшения. Не одни кресты плелись, плелась так называемая «сетка». Это род широкой прошивки¹¹: плелась из серебра или золота, шла «сетка» тоже на ризы, на доро­гие, праздничные.

Работницы-плетеи работали на хозяев; таких хозяев было у нас в Дмитрове человек 5, в числе их была крестная мать Матрена Ивановна Курышкина. Плетеи получали от хозяев товар и заказ, по выполнении заказа плетеи приносили хозяевам готовую продукцию. Хо­зяева, отпуская товар, взвешивали его на весах, и, принимая готовое, тоже взвешивали, так как товар был дорогой, и сами хозяева сдавали готовую продукцию в магазины, на которые поставляли все, тоже и сдавали и принимали товар с весу.