Звук закадровых диалогов напоминает об “Очереди” Владимира Сорокина. Портрет народа.

Когда‑то “Очередь” на меня серьезно подействовала. Наверное, в фильме это и отразилось.

Ты всё время ждешь, что вот‑вот героиню унизят, изобьют, изнасилуют, убьют. Но этого не происходит, вот что поразительно.

В том‑то и дело. Все, кого она встречает, говорят одно: “Уезжай”. С тобой‑то ерунда приключилась, а были истории пострашнее… Но она идет на рожон. Кабинет доктора Калигари, нет? Однако я не согласен с рецензентом, который написал, что в фильме нет лиц, одни морды. У меня прекрасные актеры, многие – из замечательного театра Коляды. Это у Розы Хайруллиной морда? У Ахеджаковой? Как можно! Люди боятся чего‑то не в персонажах фильма, а в самих себе. Что‑то есть в структуре русского пространства, некая тяга к саморазрушению, без которой и Достоевский невозможен.

Другие две литературные параллели – “Мертвые души” и “Замок”. Оба не завершены. Но в “Кроткой” финал закольцован.

В этом есть и конец, и бесконечность. Фильм может закончиться во времени, но вместе с тем не может. Так я нашел выход. Для меня любая драматургическая структура – теорема, и мне необходимо ее решить. Я придумал, как ее уложить в эдакую квадратуру круга. В “Кроткой” есть фраза: “Дурдом сгорел, говорят, сами сумасшедшие его сожгли – но зачем им это было делать, сами и погорели?” Другая закольцованная структура. Я снимал один из моих документальных фильмов, “Поселение”, в сумасшедшем доме в деревне Оксочи Новгородской области. Так вот, пару лет назад он сгорел. Возможно, многие мои ранние фильмы были репетицией к “Кроткой”.

Meduza, 2017

Смерть страха

“Смерть Сталина” Армандо Ианнуччи (2017)

Комедия “Смерть Сталина”. Всё самое важное заключено уже в этих трех словах. Остальное, не исключая собственно фильма, – лишь развернутые комментарии.

Смерть – то, с чем не принято шутить. Сталин – сакральная для России фигура, приходится признать. Ее сакральность лишь таинственно укрепляется от попыток либерального меньшинства объявить Сталина злодеем, тираном, нелюдем. Он похоронен в Кремлевской стене, куда постоянно несут цветы поклонники; в дни рождения и смерти их поток превращается в гротескную очередь, будто из сорокинской повести. Если о выносе Ленина из Мавзолея речь ведется не первое десятилетие, то место Сталина в иерархии важнейших людей российской истории (это место признал недавний всенародный опрос) остается незыблемым и не обсуждается.

Что может быть торжественней и монументальней, чем сочетание двух этих слов – “Смерть” и “Сталин”? Ничего. Поэтому, вероятно, только иностранцы смогли себе позволить этот безответственный – и освобождающий, для нас в том числе, – жест: сначала нарисовать о смерти Сталина комикс (это сделали французы)[7], а потом снять по его мотивам фарс (это сделал шотландский режиссер Армандо Ианнуччи).

“Смерть Сталина”, разумеется, не великое и даже не выдающееся кино. Просто хорошее. Ианнуччи – остроумный человек, пусть не гений. Такой фильм: в нем превосходные актеры разыгрывают увлекательный исторический сюжет, но “Оскара” картина не получит, в фестивалях толком не участвовала (внеконкурсные программы не в счет), хитом проката не станет. Хотя смысла и толка в ней, пожалуй, больше, чем в дежурных “Темных временах” о современнике Сталина Черчилле. Из простого человеческого желания рассказать вечную и всегда увлекательную историю о смерти диктатора родилась притча о том, как страшное рано или поздно становится жалким и смешным.

Собственно, оно выглядит таким с самого начала, когда Сталин (Эдриен Маклафлин) за ужином подкалывает своих трепещущих клевретов Хрущёва (Стив Бушеми), Молотова (экс‑“Монти Пайтон” Майкл Пэйлин) и Берию (Саймон Рассел Бил), и те послушно взвизгивают, испуганно и восторженно одновременно. И уже вовсе не забавно смотреть, как тут же (в той же ненавязчивой условной манере, но уже без смешка) синие околыши хватают без разбора народ из квартир и тащат в застенки, а то и сразу к стенке. Эта неуютная двойственность сохраняется до конца фильма – тоже весьма двусмысленного и отнюдь не напоминающего хеппи‑энд, невзирая на обещанное Хрущёвым разоблачение “культа личности”.

Сталин умирает не тогда, когда умирает Сталин, и уж точно не 5 марта 1953 года. Сталин умирает, когда умирает страх. Этот тезис фильм Ианнуччи проговаривает настолько отчетливо, что снимает тем самым все возможные претензии к художественной состоятельности и рискованному выбору жанра.

“Смерть Сталина” начинается с тишины, за которой следуют звуки адажио из 23‑го концерта Моцарта для фортепиано с оркестром – вероятно, самой прекрасной музыки на земле. По сюжету, ее играет Мария Юдина (Ольга Куриленко), любимая пианистка Сталина и яростная противница его политики, особо не скрывавшая своей позиции. Сталин слышит трансляцию и, очарованный, просит достать ему запись. Вместе с пластинкой Юдина передает записку с проклятиями тирану. Тот ставит пластинку, открывает записку, читает – и его пробирает судорожный смех. А потом он падает на ковер, где его и найдут поутру.

Сталина (то есть страх) убивают искусство и смех. Куда уж прозрачней.

Анекдотически поверхностный в одних деталях и досконально точный – в других, фильм Ианнуччи позволяет взять необходимую дистанцию. Она избавляет и от магии власти, и от ее страха, а еще дает неожиданную зоркость в самых важных вопросах. Смерть диктатора не знаменует конца системы подавления: лишь ее своевременный камуфляж. Борьба за власть – смешная муравьиная возня – всё равно закончится кровью, которой будут повязаны все ее участники. И то, что это кровь злодея, никак не меняет факта. Вместо катарсиса финал картины – когда уже завершились помпезные похороны, ставшие братской могилой для многих, пришедших поклониться гробу, и на престол взошел новый король, – дает ощущение опустошения.

Возможно, в конечном счете не так это всё и смешно. Зато хотя бы уже не страшно.

Армандо Ианнуччи: “Это своеобразная комедия тревоги”