Систем тантрического шиваизма

Другой элемент, общий для всех религий Индии, это йога, которая, как часто говорят, столь же стара, как и Индия. В тантрическом мире мы обнаруживаем йогу на каждом шагу – далее мы рассмотрим в подробностях ее природу и место в медитативных и ритуальных практиках. Отметим здесь только, что тантрическая йога не тождественна йоге «Йога-сутр» Патанджали. Тантрическая йога это то, что принято называть хатха-йогой, чья практика основывается на воображаемой структуре каналов (nāḍi) и энергетических центров и узлов (grantha, cakra или padma), представляемых как присутствующие в человеческом теле (иногда за его пределами). Здесь же в особенности и обнаруживается кундалини, божественная энергия, заключенная в теле и в то же время превосходящая его. Именно с этим подвергшимся интериоризации^[160] образом кундалини, энергетической структурой и местом присутствия божеств в тантрической йоге осуществляется аскеза.

Наряду с этими общеиндуистскими элементами имеются и другие, которые более присущи тантризму, даже если иногда они обнаруживаются и в других местах, в частности, в пуранах. Однако здесь их следует упомянуть, так как они составляют часть бесконечно сложной тантрической концепции вселенной. Вселенная, важно отметить, проистекает из манифестации (sṛṣṭi) творящей, поддерживающей и одушевляющей энергии божества и одновременно из его энергии сокрытия (tirodhāna), которая становится препятствием для освобождения, а также и энергии его милости (anugraha) своим почитателям, которым оно предлагает пути (adhvan) к спасению. Эти представления о космосе и человеке занимают явное место в циклической концепции времени со сменяющими друг друга рождениями и поглощениями вселенной – кальпами, в свою очередь, разделенными на юги – а эта концепция всегда была присуща индийской культуре. Эти космические процессы равным образом представлены в космогонических историях, варьирующихся в зависимости от традиции, но имеющих, как правило, одну и ту же общую структуру, которая к тому же повсеместно обнаруживается в пуранах.

Если космогонические и мифологические истории являются пураническими, человеческий аспект этой космической божественной игры – этой всеохватывающей метаистории – был бы специфически тантрическим. Путь человека к освобождению не только изоморфен процессу поглощения вселенной (saṃhāra): он происходит с теми же самыми составными элементами, которые интериоризуются или ритуально размещаются на теле и духе человека, для которого инициация, дикша (обряд, в ходе которого регионы космосы налагаются на тело адепта) открывает путь к спасению.

Это взаимопроникновение, этот изоморфизм человеческого и божественного, присутствующий в одном и том же процессе миропроявления, космического развертывания (или рабства, но в мире, где содержатся элементы спасения), а затем возвращения к божественному источнику, но и божеству, чья космическая щедрость всегда присутствует в мире, характерна для божественно-человеческого (теоантропокосмического) подхода тантризма. Этот взгляд обнаруживается, в различных степенях и формах, во всех формах тантрической традиции.

Наконец, следует напомнить (так как религиозный феномен представляет собой социальное явление), что тантрическое учение в принципе открыто индуистам без различия касты и пола. Как мы уже говорили, тантры все-таки не отвергают кастовую систему. Отрекшиеся от мира адепты, чьи практики носят иногда трансгрессивный характер, могут, конечно, ее игнорировать и выходить за ее рамки, но адепты, живущие в миру, как правило, относятся с уважением к установлениям собственной касты: в тантризме нет ничего социально подрывного, совсем наоборот. Что касается женщин, если они имеют доступ к инициации, если духовное совершенство и могущество за ними повсеместно признаются и даже иногда превозносятся, у них нет доступа к отправлению ритуала. Они сохраняют по меньшей степени двусмысленный статус индуистской женщины: не следует забывать, что религиозное обожествление женщины в Индии и обожествление женской энергии, шакти, представляют собой продукт мужского творчества (согласно удачному выражению одной американской исследовательницы-антрополога, это «male constructions of femaleness»^[161]).