Двадцать четыре часа из жизни взвода

Перед боем новичок не должен оставаться наедине с самим собой. Мне дажене хочется тратить лишних слов, чтобы доказывать эту бесспорную истину. Мы не оставались. Наверное, в армии служило много лейтенантовобразованнее Ряшенцева и тьма сержантов, обладавших большей военноймудростью, чем Виктор Чайкин, но я до сих пор уверен, что мне феноменальноповезло: нами командовали хорошие люди. Они понимали, что в ста пятидесятиметрах от немецких пулеметов из новичка за день не сделаешь ветерана и чтоважнее всего не струнами натягивать его нервы, а сохранить присутствие духа. Я думал, что эти сутки растянутся на целый год, но ошибся: время летелобыстро. С утра повеселевший Ряшенцев привел пополнение -- человек сороксолдат, бывалых фронтовиков; они хорошо отдохнули после ранений и безособого сопротивления с нашей стороны стали задавать тон. Многие из нихвернулись, как домой, в свою роту и без конца рассказывали о друзьях,оставшихся выздоравливать, о вольготной жизни в госпиталях и о своихблистательных, но совершенно неправдоподобных победах над сестрами. -- Сто двадцать человек в роте!-- радовался Ряшенцев.-- Было у наскогда-нибудь столько, Степан Петрович? -- Пацанья много,-- бурчал неисправимый Чайкин-старший,-- сопляковвроде моего Витьки. Сделай милость, Василий Иваныч, выгони его из взводных,без царя в голове, поганец... Ряшенцев отмахивался, но на всякий случай дал Виктору опытногопомкомвзвода -- младшего сержанта Юру Беленького. Вместе с ВолодейЖелезновым Виктор и Юра составили триумвират, авторитет которого был для насвне всяких сомнений. Мы уже знали, что завтра на рассвете нам предстоит форсировать Нейсе.Благодаря Виктору я побывал на командном пункте батальона и несколько минутсмотрел на тот берег в стереотрубу: он весь был изрезан траншеями и закутанв колючую проволоку. Поодаль виднелся лес, вполне безобидный на вид,--именно его, по словам Виктора, придется брать нашему батальону. Но сначала,сразу после артподготовки -- а она, говорили, будет невиданной, всепространство за нами утыкано пушками -- мы на лодках переправимся черезНейсе и будем очищать траншеи. -- Вскочил в траншею -- очередь, в неподавленную огневую точкугранату,-- напоминал Ряшенцев.-- Только сослепу своих не перестреляйте.Плавать все умеют? -- Я не умею,-- прошептал бледный Кузин.-- От наших Орешников до рекибыло полдня ходу. Научиться бы... -- Это в два счета,-- успокоил его Володя.-- Поди крикни немцам, чтобиз пулеметов перестали шпарить, и я тебя мигом обучу. Ладно, не дрейфь, водной лодке со мной поплывешь. -- В случае чего вытащим,-- великодушно добавил я.-- Не бросим в беде. Тррах!-- у самого бруствера с противным треском лопнула мина. Вместе снесколькими другими новичками я бросился на дно траншеи, но спохватился и состыдом поднялся, отряхиваясь. -- Жив?-- с иронической тревогой спросил Юра Беленький.-- Санитаров! -- Мина страшна на голом месте,-- с улыбкой сообщил Ряшенцев.-- Там онасрабатывает как сенокосилка -- осколки по земле стелются. -- А я нисколько и не испугался,-- пояснил я.-- Просто инстинктивно, снепривычки. Тррах! -- Ну что? -- стоя на месте, с торжеством спросил я. Все засмеялись, аВолодя, потрепав меня по плечу, дружелюбно сказал: -- Считай, Мишка, что ты уже обстрелянный. -- А самолеты на автостраде?-- напомнил я. -- Ну, тогда дважды обстрелянный,-- поправился покладистый Володя.--Товарищ лейтенант, снова комедия начинается! Из блиндажа с рулоном ватманских листов в руках вышел Владик Регинин,ефрейтор из пополнения. Ватман он раскопал где-то по дороге из медсанбата и,как бывший студент художественного училища, не мог допустить, чтобы такоебогатство лежало без дела. Теперь он нес вторую серию своих работ -- первуюнемцы уже превратили в клочья.     -- Никакого уважения к творчеству, -- жаловался Владик, закрепляя надлинном шесте большой лист. -- А еще считают себя культурной нацией! Мы грохнули. На ватмане, держась за живот, с опущенными штанами стоялГитлер, а перед ним -- Геббельс с ночным горшком в руке. -- Поднимай! -- приказал Владик.-- Явление фюрера народу! Началась такая пальба, что в полминуты от ватмана остались однивоспоминания. -- У, вандалы,-- ругался Владик, прибивая сапожными гвоздями следующийлист, на котором Гитлер был изображен в совершенно неприличном виде. Мы радовались развлечению, но через час, когда картинная галереяхудожника Регинина была уничтожена без остатка, выяснилось, что "комедия"для немцев может обернуться трагедией. Пришел комбат Макаров и передалВладику личную благодарность командира полка: рассвирепевшие немцы сгорячараскрыли еще не засеченные нашей разведкой огневые точки, и данные о нихпереданы артиллеристам. Вышло, что Владик своими рисунками наверняка спаскому-то из нас жизнь, и мы смотрели на него с большим уважением. -- Может, еще Гитлеров намалюешь? -- спросил Макаров, весело поглядываяна обрывки бумаги. -- Больших листов нет,-- с сожалением ответил Владик и подмигнул нам,слушавшим этот разговор с нескрываемой завистью. Комбат сообщил и другую приятную новость: в полк прибыли подарки. Знаяпо опыту, что в таких случаях времени терять нельзя, Виктор поспешил занашей долей и приволок перевязанный шпагатом ящик из-под макарон. Подарков-- разных кисетов, бритвенных приборов, книг, печенья и прочего -- оказалосьштук пятнадцать, и Володя вызвался произвести справедливое распределение. Онразложил подарки на шинели и поставил к ним спиной Виктора. -- Бери список личного состава и, как услышишь: "Кому?"-- называй любуюфамилию. С этими словами Володя ткнул пальцем в небо: -- Кому?! -- Беленькому! -- Лови, твоя ворона,-- поздравил Юру Володя.-- Внимание: кому?! -- Митрофанову! Общий хохот -- нужно же было, чтобы именно Митрофанов получил кисет свышитой надписью: "Богатырю гвардейцу". -- Кому?! -- Мне. Здесь уже все просто легли: разыгрывалась кость, которую старательнообгрыз Кузин. -- Кому?! -- Тебе!  -- Вот спасибо,-- обрадовался Володя, показывая огорченному Викторупачку "Казбека".-- Не угадал, сержант! Кому? Мне достался раздавленный ногой окурок, Кузину -- обрывок ватмана снеприличной частью спины Гитлера, а Сергею Тимофеевичу -- главный приз,плитка шоколада, на которую он тут же выменял выигранную Митей Коробовым"Легенду об Уленшпигеле" Шарля де Костера. -- Расскажите нам про эту книжку, Сергей Тимофеевич,-- попросилВолодя.-- А я ребят соберу. Сергей Тимофеевич с упреком покачал головой. В последние дни он мучилсясознанием сделанной им ошибки: неосторожным признанием в разговоре скомандиром роты. Слух о том, что у Ряшенцева служит ученый, кандидат наук,быстро распространился, и то из одной, то из другой роты приходили солдаты"посмотреть на живого профессора", как прозвали Сергея Тимофеевича еще взапасном полку. Мы очень гордились этим обстоятельством, а Володя, верныйтелохранитель своего старшего друга, не упускал случая превратить отдельныевизиты в спектакли. Сам Володя выступал в качестве режиссера-постановщика, аМитрофанов, обнаруживший незаурядное актерское дарование, стал исполнителем. -- Товарищ профессор, к вам пришли, -- почтительно обращался к немуВолодя. -- Прошю, прошю,-- гнусавил Митрофанов и, цепляя найденное в блиндажезолоченое пенсне, важно кивал. Лжепрофессору представлялись, заикаясь отсмущения, а он снисходительно махал рукой и бормотал совершеннейшуюабракадабру: -- Конфигуряция... кхе-кхе... Бином Ньютона, дорогой товарищ, это тебене щи хлебать, пардон-котангес-динозавр, черт возьми! Закурить найдется? И зеваки, удовлетворенные, чуть ли не на цыпочках уходили. Сергей Тимофеевич наслаждался спектаклем вместе со всеми, но от беседуклонялся, особенно если они собирали толпу. Однако, весьма довольный тем,что в его руки попала хорошая книга, он разговорился. И мы, намертво забыв, где находимся и что нас ждет, сидели вокруг него,слушая рассказ об одной из самых чудесных книг, когда-либо появлявшихся насвете. Мы хохотали над проделками изобретательного плута Тиля, дружновлюблялись в нежную красавицу Неле, возненавидели инквизиторов, в которыхбез подсказок увидели фашистов, и вместе с великим в своем горе,непримиримым и столь близким нам Уленшпигелем твердили каждый про себя:"Пепел Клааса стучит в мое сердце". Сергей Тимофеевич говорил негромко,покашливая, его слова часто заглушала пулеметная трескотня и разрывы мин, нотакого удивительного рассказа я больше никогда не слышал. Быть может, такподействовала обстановка, или умение Сергея Тимофеевича показать созвучностьдвух эпох, или гениальность самой книги -- трудно сказать: во всяком случае,с того памятного вечера я читал "Уленшпигеля" добрый десяток раз, читал снаслаждением, но по-настоящему он ошеломил меня лишь тогда, в окопах надНейсе. К нам подсаживались все новые слушатели, я видел, как Ряшенцев делалкому-то знаки: "Не мешайте, пусть слушают!"-- и Сергей Тимофеевич то подобщий смех, то в напряженной тишине продолжал рассказывать о проделках иподвигах Великого Геза. -- Три сотни лет назад это было? -- спросил Виктор Чайкин, когда СергейТимофеевич закончил.-- Жаль, нам бы в роту такого парня! -- А он у нас есть. -- Смирно!-- запоздало выкрикнул Виктор.-- Товарищ гвардии майор!Первый взвод третьей стрелковой роты... -- Вольно! -- Локтев кивнул, предложил садиться и сел сам наподставленный ящик из-под мин.-- Извините, что подошел по-кошачьи, уразведчиков научился,-- усмехнувшись, сказал он.-- Так есть у нас свой Тиль,не менее славный парень -- Василий Теркин. -- Вы правы, товарищ гвардии майор,-- проговорил Сергей Тимофеевич.-- Яуверен, что Твардовский не раз и с удовольствием перечитывал "Уленшпигеля",создавая ему духовного брата на нашей российской земле. Мы сгрудились вокруг, с интересом рассматривая командира полка. Онкурил, глубоко затягиваясь; теперь, при ближайшем рассмотрении он непоказался мне столь молодым, как раньше: гладко выбритое лицо прорезалонесколько жестких морщин, а холодноватые серые глаза глубоко запали --наверное, гвардии майор давно забыл, что такое спокойный и долгий сон.Однако я рад был отметить, что лицо этого человека, которого в полку оченьуважали, оказалось умным и симпатичным. Рассказывали, что он много раз былранен, и комдив личным приказом обязал его без особой необходимости неподменять собой младших командиров и не ходить в атаку в боевых порядкахвзводов. -- А в вашем батальоне есть даже свой Ламме Гудзак,-- глядя на солдат,засновавших по траншее с котелками, шутливо заметил майор.-- Повар Гаврилов.Единственный на моей памяти рядовой, которому обмундирование шьют, какгенералу, на заказ! -- Только Неле у нас нет, товарищ гвардии майор,-- вздохнул ЮраБеленький.-- Санинструкторы подобрались -- сплошные мужчины! -- Нет, вас нужно отсюда забирать, Сергей Тимофеевич,-- засмеялсяЛоктев.-- Даже такие мои железные кадры, как Беленький, и те в лирикуударились! И это перед наступлением! Мы переглянулись. Интонация, с которой майор произнес эти слова,уважительное обращение по имени-отчеству свидетельствовали о том, чтокомандир полка хорошо знает, с кем ведет разговор. Сергей Тимофеевичпосерьезнел. -- Спасибо, товарищи, за беседу,-- вставая и глядя на часы, сказалкомандир полка.-- Я ведь шел к вам, Сергей Тимофеевич. В январе я проводил вгоспиталь своего друга и вашего в прошлом аспиранта комбата Тихомирова.Он... -- Сережа...-- разволновался Сергей Тимофеевич.-- Что с ним? -- Жив и почти здоров, я дам вам его адрес. Он часто вспоминал о вашихлекциях и совместной работе, мечтал после войны с вами встретиться, и я,узнав от Ряшенцева, что вы здесь, немедленно пришел. Сергей Тимофеевич благодарно кивнул и вытащил записную книжечку. -- Окажите еще одну любезность -- Сережин адрес... -- Вы сейчас пойдете со мной,-- раздельно выговаривая слова, произнесмайор. -- Виктор, прикажи отнести в штаб вещи бойца Корина. -- Но я не хочу уходить из роты!-- Сергей Тимофеевич изменился в лице. -- Рядовой Корин! -- жестко отрубил майор.-- Вы можете возражать мне вчастной беседе, но не на службе. Будьте добры выполнять приказание! Сергей Тимофеевич беспомощно взглянул на наши огорченные лица и,ссутулившись, побрел за командиром полка. Общее молчание нарушил Володя: -- Жалко, конечно, но правильно майор сделал. Чего такого человека подпули посылать в самый шапочный разбор? Меня, скажем, или Кузина любые баба смужиком сделают играючи, нам и воевать. -- А мне, думаешь, жить не хочется?-- проворчал Кузин.-- Чем я хужеего, твоего умника? -- Кто сказал, что хуже? -- зло удивился Володя.-- Ты, Кузин, выше егона целую голову -- ростом, конечно. Куда до тебя Тимофеичу! Он и за деньполовину того не съест, что ты слопаешь в один присест. Знал я, что ты звездс неба не хватаешь, но такого... -- Да нет, я и не говорю...-- примирительно сказал Кузин.-- Большойчеловек, чего там. -- Кончай перебранку!-- предложил Виктор.-- Всем ужинать и отдыхать --завтра будет жарко. И все-таки мне довелось остаться наедине с самим собой -- заснуть я немог. Какой там сон, когда под утро мы будем форсировать реку, врываться вчужие окопы, стрелять и бросать гранаты. Стояла полная тишина, прерываемаяредкими очередями и отдаленным рокотом самолетов. Я часто курил и думал отом, что часов через восемь будет ясно, не зря ли я родился на белый свет.Ведь если подумать, я не принес миру никакой пользы, исключая недолгуюработу на заводе: матери -- одни заботы, государству -- сплошные убытки. Этобудет на редкость обидно, если сразу убьют. Но эту мысль я сразу отбросил,потому что просто не представлял себя убитым -- римляне сочинили "Помни осмерти" не для тех, кто только начал бриться. Тогда я стал мечтать о том,что обнаружу в бою неслыханную храбрость, но тут же вспомнил, что о том жегрезил гашековский кадет Биглер, и переключился на ребят. За исключениемтруса и эгоиста Кузина, они мне нравились: бесшабашный Виктор Чайкин,который, оказывается, тоже начал воевать в шестнадцать лет; язвительный ЮраБеленький, который имел право поднять на смех кого угодно, потому что на егогимнастерке сверкала новенькая "Красная Звезда"; Митрофанов, маленький, ноехидный, наконец-то обнаруживший умение постоять за себя; Митя Коробов,добрый и безобидный, над чистотой и наивностью которого никто не смеялся --грех, как говорил Чайкин-старший, а уж он-то не прощал нам ни единойслабости. И Володя, самый близкий мне теперь человек, красивый душой ителом; с ним рядом я готов был идти куда угодно, потому что Володе верилкуда больше, чем самому себе. А Сергей Тимофеевич? Я пожалел, что нельзяскоротать ночь в беседе с ним. Я всегда ревновал его к Володе, которогоСергей Тимофеевич откровенно полюбил, и мечтал, чтобы он и со мнойразговаривал так же доверительно, по-отечески ласково... Потом я заставил себя думать о Тае, о том, как она меня встретит. Но --удивительное дело!-- сколько я ни старался, мысли о Тае ускользали изголовы, не задерживаясь больше чем на несколько секунд. "Наверное, потому,что все выплеснул в письме",-- решил я и начал думать о маме. Но ей я тожеотправил вечером письмо, в котором намекал, что наше училище примет участиев боях. Тогда я стал мечтать о встрече с отцом и братом, которые были где-тонедалеко от меня: они писали, что надеются участвовать во взятии Берлина. В конце концов всех вытеснил дядя Вася, и я с радостью и волнениемотдался воспоминаниям. Я встречал в приказах Верховного Главнокомандующегоего фамилию и радовался за него, но про себя: не хотелось козырять передребятами таким знакомством. По приказам же я определил, что танковый корпусдяди Васи сражается где-то в Прибалтике, и пожалел, что даже случайно немогу его встретить, хотя бы взглянуть на него -- не станет ведь простойсолдат бросаться на шею командиру корпуса... Я долго думал о нем, а потом незаметно уснул и проснулся, когданачалась артподготовка.

ПЕРВЫЙ БЛИН

Я проснулся от страшного грохота. -- Началось!-- прокричал мне Володя, и я не услышал, а понял, что онхотел сообщить. Небо, разорванное в клочья, трясущаяся в судорогах земля, вой, скрежет,тысячи громов и молний! Спустя много лет я прочитал, что перваяартиллерийская подготовка, свидетелем которой мне довелось стать, оказаласьедва ли не самой мощной в истории войн. Ребята что-то кричали, смешнораскрывая и закрывая рты, но никто и не пытался понять друг друга, мы,кажется, мгновенно оглохли, потеряли счет залпам, которые слились в одиннепрерывный грохот, в эту удивительную, оптимистическую симфонию войны --для тех, кто заказывает музыку. Немцы, как мы убедились два часа спустя,были о ней другого мнения. Разрывы снарядов отдалились -- артиллерия уже молотила немцев в глубинеобороны, над Нейсе пролетели штурмовики, ставя дымовую завесу, и переднийкрай на том берегу окутался молочной пеленой. Мы начали спускаться к реке,куда саперы потащили лодки. -- Налетай, расхватывай!-- дурачился молодой сапер.-- Распашные, трирубля за час! Посреди реки разорвался снаряд. -- Вертай обратно, стреляют!-- заорал Кузин. -- Где стреляют, где стреляют?-- засуетился Юра Беленький и погрозил всторону немцев кулаком.-- Безобразие! В человека попасть могли! Все рассмеялись -- слишком веселым, нервным смехом. -- Шальной,-- успокоил Кузина Виктор.-- По лодкам, славяне! Ветер отогнал дымовую завесу, и немецкие траншеи оказались перед намикак на ладони. Но как они были не похожи на те, которые я наблюдал встереотрубу! Откуда-то застрочил одинокий пулемет, над головами засвисталипули. -- Пригнитесь!-- приказал Володя, изо всех сил работая веслами. Сильный толчок -- лодка врезалась в берег. -- Быстрей, быстрей!-- торопил Володя. -- За мной! Вперед!-- надрывно кричал Ряшенцев. Задыхаясь от волнения и не видя перед собой ничего, кроме Володинойспины, я побежал, перепрыгивая через скрюченные куски колючей проволоки,воронки. Весь берег был перепахан и разбит, кругом валялись искореженныекуски бетона с торчащей арматурой, толстые бревна из блиндажей, вырванные скорнем бронеколпаки, полузасыпанные землей трупы фашистов. -- А-а-а! Кто-то подорвался на мине, к нему бежал санитар. -- А-а-а! Предсмертный крик -- ножом по сердцу. Послышалась дробная пулеметнаяочередь -- недобитые немцы оживали. Мы попрыгали в траншею. -- Впе-ере-ед! На бруствере во весь рост стоял комбат Макаров, размахивая пистолетом. Я задыхался, мне мешало нестерпимо бьющееся сердце, прилипшая к телурубашка и крупные капли пота, стекавшие на глаза из-под пилотки. Все, чем яжил до сих пор, полетело ко всем чертям, в жизни осталась одна цель: неотстать от Володи. Сзади разорвалась граната, я на ходу обернулся, больноударился о торчащий из груды рыхлой земли ствол пулемета и с размаху полетелна дно траншеи. Быть может, это меня спасло: автоматная очередь свалила двухбегущих за мной бойцов. Все дальнейшее я вижу отчетливо и ясно, словно просматриваю кадрыдокументального фильма. Рослого немца, выскочившего из хода сообщения, Володя уложил ударомприклада по каске и тут же закричал: -- Ложи-ись! Из открытой двери блиндажа вылетели две гранаты с длинными деревяннымиручками. Одну из них подхватил Володя и швырнул обратно. Другая взорвалась,и Виктор Чайкин, матерясь, схватился за левую руку. Не сговариваясь, ЮраБеленький и Володя одновременно бросили в блиндаж гранаты, а Владик Регинин,просунув в дверь вытянутый в руке автомат, дал длинную очередь. Вслед заВолодей я вбежал в блиндаж. На полу лежало несколько немцев. Один из них, вдальнем углу, был жив и, приподнявшись, трясущейся рукой наводил на Володюпистолет. -- Володя!-- заорал я и нажал на спуск. Заело! Я швырнул автомат внемца и промахнулся, а Володя ударом ноги вышиб из его руки пистолет. Немецуронил голову на пол и затих. -- Здесь порядочек! -- Володя улыбнулся, поднял пистолет и выскочил изблиндажа.-- И здесь тоже, выходи спокойно! Я устремился за ним и столкнулся лицом к лицу с комбатом Макаровым. -- Куда дел оружие?-- вытирая пот со лба, жестко спросил комбат. Я ахнул и бросился в блиндаж за своим автоматом. И здесь произошла сцена, которая стала достоянием всей роты и принесламне весьма досадную известность. Немец, у которого Володя выбил пистолет, сидел на полу, ошалело поводяокровавленной головой. В руках у него был мой автомат. Увидев меня, немецподнял его на уровень моего живота и оскалился. Сердце у меня остановилось. Щелк!-- осечка. Щелк!-- осечка! Я бросился к немцу и схватил руками ствол. -- Отдай автомат!-- заорал я.-- Отдай! На крик вбежали Юра Беленький и Владик Регинин. Быстро оценив ситуацию,Юра ухмыльнулся. -- Погоди, сейчас разберемся,-- успокоил он меня.-- Это твой автомат? -- Мой!      -- Слышишь?-- возмущенно сказал Юра насмерть перепуганному немцу.--Миша врать не будет, отдай ему автомат, а сам подними ручки кверху. Хендехох, сволочь! Немец пытался поднять руки, но снова потерял сознание. -- Еще немножко, и я сам бы отобрал, -- осознав глупость ситуации,сообщил я. -- Не беспокойся,-- ядовито проговорил Юра, похлопав меня по плечу,--мы люди свои, трепаться не будем, за пределы полка не выйдет! В блиндаж ввалились потный и довольный Ряшенцев, Володя и Чайкины. Ранау Виктора оказалась пустяковой, кость не была задета, и отец бинтовал рукусына, ругая его на чем свет стоит. Виктор послушно поддакивал, исподтишканам подмигивая. -- Наше дело сделано, подождем танков,-- весело сказал Ряшенцев, садясьза стол,-- Жив, трижды обстрелянный? -- Меня спас!-- засмеялся Володя, подбрасывая на руке "вальтер".--Эх!..-- Володя бережно взял в руки покрытый блестящим перламутромаккордеон.-- Достанется же кому-то музыка... Уж давно умолкли танки, атако-ого не забыть, и с тех пор на ту поля-янку ходит девушка грустить... Непереправились обозники, дал бы кому-нибудь на сохранение... Часто та-амона-а встречает утра розовый рассвет, речь танкиста вспо-оминает... -- Не расстраивайся, брось его,-- посоветовал Ряшенцев.-- СтепанПетрович, немец-то живой, посмотри его. Немецкий знаешь, Полунин? -- Я английский в школе учил. -- Жаль, я тоже не очень...-- покачал головой Ряшенцев и спросил немца,которому Чайкин-старший перебинтовывал голову:-- Гитлер капут, значит? -- Капут, капут,-- охотно поддержал немец.-- Их бин арбейтер. -- Знаем мы таких рабочих,-- с усмешкой сказал Володя.-- Ладно, можешьне класть в штаны, никто тебя шлепать не будет. -- Везучий немец, доживет до конца.-- Юра сплюнул.-- А ну покажи. Вконец расстроенный, я протянул ему свой автомат, из которого, каклегко было понять, мне так и не удалось сделать ни единого выстрела: затворпокорежило осколком, а другой осколок ухитрился закупорить ствол. -- Да, тринадцатой зарубке не бывать,-- с искренним соболезнованиемпроговорил Юра и похлопал меня по плечу.-- Все равно молодец, отстоял своеоружие в борьбе с полудохлым фрицем! Тщетно я подмигивал и корчил умоляющие рожи -- Юра уже вошел в роль. -- Вбегаем мы с Владиком в блиндаж, а он кричит: "Отдай автомат, он наменя записан, спроси у гвардии ефрейтора товарища Чайкина! Это,-- кричит,--настоящее воровство -- чужие автоматы хватать. Креста, -- кричит,-- на тебенет!" -- Вранье все это, не верьте ему!-- вспылил я. -- Вранье?-- страшно обиделся Беленький.-- Отродясь не врал, Владиксвидетель. Фриц, было такое? Держась обеими руками за голову, немец послушно пробормотал что-товроде "Гитлер капут". Юра удовлетворенно кивнул и поплел такое, что вблиндаже стоял сплошной рев. В дальнейшем эта история, обрастая новымиизмышлениями, распространилась, но и я не остался в долгу: через несколькодней мне удалось отплатить младшему сержанту Беленькому той же монетой. -- Не расстраивайся,-- вытирая слезы, сказал Ряшенцев.-- Витя, отдайему свой автомат, пусть таскает, пока твоя рука не заживет. С пистолетомповоюешь. -- Вот спасибо!-- обрадовался я.-- И рожки тоже. -- Может, и штаны тебе отдать?-- проворчал Виктор, отдавая все-такирожки.-- Учти, он у меня пристрелянный, шкуру спущу! -- Есть учесть насчет шкуры!-- вытянулся я. -- Тише,-- Ряшенцев прислушался.-- Рыбалко пошел, ребята! Мы выскочили из блиндажа. Через Нейсе по понтонному моступереправлялись танки. Один за другим они сползали на берег и с ревомустремлялись вперед. -- Теперь и дальше наступать можно,-- весело произнес Ряшенцев ипобежал к Макарову за распоряжениями. Подошел Митрофанов. Лицо его кривилось. -- Пашку Соломина убило. На мине подорвался... Так вот чей предсмертный крик я слышал, когда бежал за Володей! Мнеснова стало зябко. Бедный Пашка, он так гордился тем, что оказался лучшимстрелком роты... Обидно погибнуть в первом же бою... -- Тебя ранило?-- обеспокоенно спросил Митрофанов, показывая нанебольшое кровавое пятно, расплывшееся у колена. -- Пустяки,-- небрежно сказал я.-- Ударился о ствол пулемета. Не о чемговорить. -- Держи, Мишка! Володя протянул мне длинный кинжал в коричневых ножнах с витиеватойготической надписью на клинке: "Дойчланд юбер аллее". -- Спасибо, Володя! Между прочим, меня слегка царапнуло. Володя мельком взглянул на ссадину. -- До свадьбы заживет. Так не забывай, что, кроме автомата, у тебя естькинжал и лопатка, И держись меня, скоро начнется. -- Как начнется?-- удивился я.-- А сейчас что было? -- Настоящего еще не было,-- Володя улыбнулся.-- Настоящее, Мишка,будет малость посерьезнее. Пока время есть -- давай покурим.

ТРИ ДНЯ НАСТОЯЩЕЙ ВОЙНЫ

Наконец-то я понял, в чем главная трудность войны. В беспредельной, ни с чем не сравнимой физической усталости. В такойусталости, когда уже перестаешь думать о том, что тебя могут убить илиранить, когда тело, лишенное последних сил, подчиняется только командам,которые одни и воспринимаются воспаленным мозгом. От Нейсе до Шпрее мы дошли за трое суток. За все эти дни мы спали небольше шести часов. Однажды, когда Володя меня разбудил, оказалось, что язаснул в луже. Апрельские ночи холодные, и по всем правилам я должен былподхватить бронхит или воспаление легких. Я даже ни разу не чихнул. Непотому, что у меня было богатырское здоровье, отнюдь нет, а потому, что нафронте солдатский организм приобретает еще не изученный наукой иммунитет.Ибо когда люди гибнут на поле боя или эвакуируются после ранений вмедсанбат, выбыть из строя по законной в гражданке простуде -- значитопозорить себя и пасть в глазах товарищей. В эти дни я увидел больше трагедий, чем за всю свою жизнь. Я видел, как горели дорогие нашим сердцам тридцатьчетверки, как, дымя,неслись к земле "ястребки". Я видел, как автоматная очередь срезала комбатаМакарова, как крупный осколок разорвал грудь Владика Регинина, так и неосуществившего свою мечту показать альбом с фронтовыми карикатурамиКукрыниксам. Я видел на столбах и на деревьях трупы повешенных эсесовцаминемецких солдат -- они не выдерживали, отступали и поэтому стали"изменниками отечества". Трое суток мы не выходили из боя. Цепь этих дней рассыпалась на звенья разорванных, не связанных один сдругим эпизодов. Теперь это меня не удивляет. Я видел бой "от сих до сих",на крохотных участках, многие тысячи которых сливались в линию фронта. Я незнал, что делается в пятидесяти, ста шагах от нас, и это было закономерно,потому что солдатский кругозор -- считанные метры перед тобой и вокруг тебя.Кругозор определил степень ответственности: я отвечал за свою жизнь и жизньнепосредственно окружавших меня товарищей, как и они -- за мою. И если фронтнеумолимо двигался к Берлину, если могучую лавину советских войск уже ничтоне могло остановить, то наши отдельные солдатские жизни могли оборваться влюбую секунду: они зависели от слепых случайностей. Из первого настоящего боя мне в память почему-то особенно сильноврезалась одна деталь.      Когда мы побежали за танками, у меня распустилась обмотка. Я заметилэто лишь тогда, когда упал, зацепившись за что-то. И еще я заметилиспуганные глаза Володи, обернувшегося на мой крик: он подумал, что меняранило. Володя помог распутать обмотку и впервые за время нашей дружбыкоротко и грубо меня обругал, но я нисколько на него не обиделся.Пригибаясь, стреляя на ходу в белый свет, мы бежали за танками, многиепадали и не поднимались, а мы продолжали бежать. Танк, за стальной спинойкоторого мы укрывались, вдруг завертелся на месте, выпуская из-под себябыстро уползающую гусеницу, а из люков с автоматами в руках выпрыгнули дватанкиста. -- Живы остальные?-- на бегу спросил Володя. -- Живы, пушка целая, пусть стреляют! -- Айда с нами! Переднюю траншею уже утюжили танки, а над дальней, второй, поливая ееогнем, проносились ИЛы. -- За Ро-о-дину! -- Ура-а-а! Мы ворвались в траншею, в ней повсюду валялись убитые, изувеченныенемцы. Только из амбразуры полуразрушенного дота неожиданно загавкалпулемет, и Володя швырнул в разорванный бетон одну за другой гранаты. -- Впере-ед! Направо занимался пожаром сосновый лес, его и предстояло брать нашемуполку. Здесь, кажется, стреляло каждое дерево -- лес был до отказа насыщеннемцами. Самое опасное -- врытые в землю бронеколпаки: гранаты их не брали,а танки не всегда замечали. И еще мины, выскакивавшие из земли и осыпавшиесолдат шрапнелью. И хитро замаскированные дзоты и в траншеях и окопчикахнемцы, сражавшиеся с яростью обреченных. Лес мы очищали сутки. Мы продвигались от дерева к дереву, падали,стреляли, бросали гранаты и отвоевывали метр за метром короткимиперебежками. Потом мы научились делать так: помогали артиллеристампротаскивать орудия, и они расстреливали бронеколпаки и дзоты прямойнаводкой. Много людей погибло в этом лесу. Комбат Макаров погиб так. Мы атаковали одинокий домик лесника -- здесь находился штаб немецкойчасти. Немцы, четыре офицера, отстреливались до последнего патрона: рожки вих автоматах и обоймы пистолетов оказались пустыми. Эти четверо убилинескольких наших товарищей, но командир полка приказал любой ценой взятьштабных "языков", и это спасло немцам жизнь. А комбату стоило жизни. Он первым вбежал в домик, и ему досталась последняя очередь изавтомата. Юра Беленький, перепрыгнув через тело Макарова, ударом прикладараздробил убийце челюсть. Но немец, наверное, живет и сейчас со вставнымизубами и думать забыл о могучем, богатырского сложения сибиряке-комбате,который спас ему, проклятому фашисту, жизнь и поэтому погиб за три недели доконца войны. Теперь я знаю, что это чушь -- будто перед мысленным взором гибнущегочеловека проходит вся его жизнь. Когда немец пытался пристрелить меня в блиндаже, я так растерялся, чтововсе ни о чем и не думал. Когда Володя попал ботинком в треснувший пень и никак не могвысвободить ногу, в трех метрах от него плюхнулась на траву граната сдеревянной ручкой. Она не взорвалась, и Володя остался жив. Я спросил его, очем он успел передумать в эти секунды. Володя удивленно пожал плечами. -- Материл ботинок,-- откровенно признался он. Я потом задавал такие вопросы многим товарищам. Почти каждый фронтовиккогда-нибудь был на  волосок от гибели, но никто мне не ответил, что вроковое мгновенье перед его глазами проносились картины детства, илисвадьбы, или первого поцелуя с любимой. А через несколько минут погиб Кузин -- из-за своей жадности. Онзашнырял по домику и выволок во двор роскошный кожаный чемодан. -- Не открывай!-- дико закричал Виктор Чайкин.-- Ложись! Кузин не послушался и рванул крышку. В чемодане оказалась мина-сюрпризнатяжного действия. Самые страшные два часа: наш батальон слишком углубился в лес и попал вокружение. Мы поняли это, когда новый комбат Ряшенцев приказал прекратитьпродвижение и занять круговую оборону. Какое счастье, что мы успели выйти излеса на широкую, в редких кустах поляну -- нас бы перестреляли как кроликов.А теперь на эту поляну, плюясь снарядами, выползли восемь немецких танков, аза ними шли фашисты, стреляя из прижатых к бокам автоматов. А наши орудия остались позади, и гранаты были на исходе. И некуда былоподаться -- батальон оказался в огненном кольце. Нас спасло то, что поляна была минирована, и танки продвигались попроходам слишком медленно, буквально с черепашьей скоростью. И до нас они недошли: их расстреляли ИЛы, которые в те дни непрерывно кружились надплацдармом. Это было чудесное зрелище: ИЛы, чуть не задевая верхушки сосен,проносились над поляной, поливая огнем танки, делая крутые виражи, и вновьвозвращались. Из восьми танков успел удрать лишь один, остальные горели ивзрывались. И еще в одном нам повезло: у немцев не оказалось орудий, а минометы влесу не так опасны, как на открытом месте, многие мины до нас не долетали --наталкивались вдали на стволы и ветви сосен. Справа от нас, за проселочной дорогой, лес горел, и оттуда несло жаром.Виктор на всякий случай приказал нам, пятерым, следить за этой стороной и неошибся: именно оттуда, закопченные и страшные, нас атаковали фашисты. Ихбыло человек пятьдесят, а нас не больше двадцати -- все, что осталось отпервого взвода. Но немцам еще надо было перебежать дорогу, где пулям ничтоне мешало, и это уравняло шансы. Мы, пятеро, перекрыли дорогу шкваломочередей. В расположение взвода просочилось десятка два немцев, остальнымпришлось так плохо, что только врагу и  пожелаешь. В горящем лесу ониоставаться не могли и один за другим, задыхаясь от дыма и гася на себетлеющую одежду, выскакивали на дорогу, где их ожидала смерть. Мы тоже задыхались и кашляли, на нас летели горящие ветви, но все жеэто можно было терпеть. Потом мы бросились на помощь своим ребятам, которыесхватились с фашистами врукопашную. Но те оказались неполноценнымипротивниками: они слишком наглотались дыма, и слезы застилали им глаза. Язапомнил одного огромного рыжего немца, он расстрелял все патроны иразмахивал автоматом как дубиной. Он остался один, его легко можно былопристрелить, но Виктор решил брать "языка". И вдруг Володя неожиданномастерски... залаял! Немец испуганно присел, а на него со всех стороннавалились и скрутили. И мы искренне, от души хохотали -- единственный раз за эти три дня. В нашей роте оставалось человек сорок, и чуть ли не целый день еюкомандовал гвардии сержант Виктор Чайкин. Мы брали деревню штурмом, прямо излеса. Мы сначала и думать не думали, что это деревня -- уж очень ее дома непохожи на наши деревенские хаты. Кирпичные особняки с остроконечными,уложенными красной черепицей крышами, асфальтированная улица, водонапорнаябашня -- какая же это в нашем понимании деревня? Здесь я увидел, что может наделать фаустпатрон. Первыми на деревню пошли тридцатьчетверки, а мы бежали за ними. Вдругнесколько танков вспыхнуло, а с одного с грохотом слетела башня -- внутривзорвались снаряды. Остальные танки, не снижая скорости, разъехались подворам, проходя постройки, как нож сквозь масло. А мы стреляли вфаустпатронников, о которых знали только понаслышке, и никак не моглиповерить, что из этих простых, вздутых на одном конце труб, можно подбитьтанк. Потом мы окружили танки и молча смотрели на темные, правильной формыдыры, в которые свободно влезал кулак. Если бы танкисты не поторопились ивзяли, как предлагал им майор Локтев, на броню автоматчиков, фаустпатронникивряд ли смогли бы уничтожить четыре машины... В этой деревне мы проспали несколько часов беспробудным мертвым сном.Нашему взводу достался богатый дом, и мы, не остыв от боя, поначалу ходилииз комнаты в комнату, удивляясь чужому быту. В большом книжном шкафу сразбитыми стеклами стоял длинный ряд: "Майн кампф" в разных переплетах,богато иллюстрированное издание о немцах в Париже, разные книги неизвестныхмне авторов и мои любимые "Три мушкетера"-- черт побери!-- на немецкомязыке. Как я жалел, что учил в школе английский! Пока я рылся в шкафу, а Митрофанов швырял кинжал в большой портретГитлера, Володя выволок из погреба несколько банок компотов и окорок, велелнам подождать и вскоре вернулся, таща за собой на поводке скулящую собаку. -- Для проверки,-- пояснил Володя и бросил псу кусок окорока. Голодныйпес проглотил его, почти не разжевывая, завилял хвостом, жадно съел еще одинкусок и вылакал из тарелки компот. -- Налетай, славяне!-- провозгласил Володя, и мы, не ожидая новогоприглашения, дружно принялись за немецкие харчи. Наелись и повалились кто куда: на кровати с пуховыми перинами, надиван, просто на пол, и заснули, как я уже говорил, беспробудным мертвымсном. Нас разбудил Сергей Тимофеевич. Пока мы с Володей протирали глаза, ониз фляжки наполнял бокалы красным вином. -- Через несколько минут все равно подъем,-- извиняющимся голосомпроговорил он.-- Я рад, что вы живы, выпьем за победу, друзья мои. Мы выпили. Сергей Тимофеевич был небрит, и седая щетина очень старилаего похудевшее лицо. Через расстегнутый воротничок проглядывали белые бинты. -- Вы ранены?-- хором вскричали мы. -- К счастью, очень легко, -- ответил Сергей Тимофеевич.-- Осколкомгранаты, но его уже вытащили. Я все о вас знаю, только что говорил сВиктором. Когда дойдем до Шпрее, нас, наверное, отведут на переформирование.Локтев сд