Освободился из тюрьмы и куда он оттуда направился

 

В то время как я проводил дни, развлекаясь собственными рассуждениями,

по городу распространилась молва о моих похождениях в том виде, в каком я

изложил их при дознании. Кое-кто из горожан пожелал из любопытства

взглянуть на меня. Они поочередно подходили к маленькому окошку, сквозь

которое свет проникал в мою темницу, и, поглазев на меня некоторое время,

удалялись. Я был весьма удивлен этим новым обстоятельством. С тех пор как

меня посадили, никто не заглядывал в это окно, выходившее на двор, где

царили безмолвие и ужас. Из этого я заключил, что обо мне в городе

заговорили, но не знал, считать ли это хорошим или дурным

предзнаменованием.

Одним из первых, кто представился моим взорам, был тот самый молодой

псаломщик из Мондоньедо, который, как и я, пустился наутек, испугавшись

пытки. Я узнал его, а он тоже не отрекся от знакомства. Мы обменялись

приветствиями, и между нами завязалась долгая беседа. Мне пришлось снова

подробно рассказать свои приключения, что произвело на моих слушателей

двоякое впечатление: я рассмешил их и возбудил в них сострадание. В свою

очередь певчий сообщил, что произошло на постоялом дворе в Какавелосе

между погонщиком и молодой женщиной, после того как панический страх

заставил нас бежать оттуда; словом, он передал мне то, о чем я выше уже

повествовал. Наконец, прощаясь со мной, он обещал, не теряя времени,

похлопотать о моем освобождении. Тогда остальные посетители, явившиеся,

как и он, из одного только любопытства, заявили, что сочувствуют моему

несчастью; они обещали присоединиться к молодому псаломщику и сделать все

от них зависящее, чтоб вернуть мне свободу.

Они действительно сдержали свое обещание и замолвили за меня словечко

коррехидору, который, узнав от псаломщика, как было дело, уже более не

сомневался в моей невинности и три недели спустя пришел ко мне в тюрьму.

- Жиль Блас, - сказал он, - будь я более строгим судьей, я мог бы еще

подержать тебя здесь; но мне не хочется затягивать дело. Ступай, ты

свободен; можешь уйти отсюда, когда тебе заблагорассудится. Однако скажи

мне, - добавил он, - не сумеешь ли ты разыскать подземелье, если отвести

тебя в тот лес, где оно находится.

- Нет, сеньор, - отвечал я, - меня привели туда ночью, а выбрался я из

него до рассвета: мне никак не узнать этого места.

Тогда судья удалился, сказав, что прикажет тюремщику отпереть двери

темницы. Действительно, минуту спустя тюремщик вошел в мою камеру в

сопровождении одного из сторожей, который нес холщовый узел. Оба они с

важным видом и не говоря ни слова сняли с меня камзол и штаны, сшитые из

хорошего сукна и почти новые; затем они напялили на меня какое-то старое

рубище и, взяв за плечи, вытолкали из тюрьмы.

Смущение, охватившее меня, когда я увидел себя в этом жалком наряде,

умерило радость, присущую узникам, выпущенным на свободу. Я хотел было

тотчас же удалиться из города, чтоб укрыться от взоров толпы, которые были

для меня почти что невыносимы. Однако чувство благодарности одержало верх

над стыдом: я пошел поблагодарить молодого псаломщика, которому был столь

многим обязан. Увидев меня, он не мог удержаться от смеха.

- Вот так облачение! - воскликнул он. - Я было вас и не узнал. Здорово

обошлось с вами здешнее правосудие, как я погляжу.

- Я не жалуюсь на суд, - ответил я, - он поступил справедливо. Я хотел

бы только, чтоб все судейские были честными людьми: хоть бы одежду мне

оставили; кажется, я недешево за нее заплатил.

- Пожалуй, что так, - согласился он, - но они называют это

формальностями, которые надлежит соблюдать. Не воображаете ли вы, кстати,

будто ваша лошадь возвращена прежнему владельцу? Как бы не так: она стоит

теперь в конюшне у повытчика, где ее берегут в качестве вещественного

доказательства. Не думаю, чтоб пострадавшему дворянину удалось получить

назад хотя бы загривок. Но поговоримте о другом, - продолжал он. - Каковы

ваши намерения? Что собираетесь вы теперь предпринять?

- Я хотел бы добраться до Бургоса: там я разыщу даму, которую спас от

разбойников. Она, наверно, даст мне несколько пистолей; я куплю новую

сутанеллу (*24) и отправлюсь в Саламанку, где попытаюсь использовать свою

латынь. Но все дело в том, что я еще не в Бургосе: ведь надо питаться в

дороге, а вы сами знаете, как наголодаешься, путешествуя без денег.

- Я вас понимаю, - возразил он, - и мой кошелек к вашим услугам;

правда, он несколько тощ, но псаломщик, как вам известно, не епископ.

С этими словами он вытащил свой кошелек и сунул мне его в руку с таким

радушием, что я принужден был принять его независимо от содержимого. Я

поблагодарил псалмопевца так, как если б он подарил мне все золото в мире,

и рассыпался в предложении услуг, которые, впрочем, мне никогда не удалось

ему оказать. Затем мы расстались, и я удалился из города, не навестив

остальных лиц, хлопотавших о моем освобождении. Я удовольствовался тем,

что призвал на их головы тысячи благословений.

Псаломщик имел полное основание не хвастаться своим кошельком: в нем

оказалось немного денег; да к тому же какие деньги, - одна только мелочь.

К счастью, я за последние два месяца привык к весьма скудному питанию, так

что у меня даже еще оставалось несколько реалов, когда я добрался до Понте

де Мула, расположенному неподалеку от Бургоса. Там я остановился, чтоб

навести справки о донье Менсии, и зашел на постоялый двор, хозяйка

которого оказалась женщиной весьма сухопарой, подвижной и суровой. Моя

дерюга, как я  сразу заметил по неприветливой встрече, не снискала

благоволения в ее глазах, что, впрочем, я ей охотно прощаю. Присев к

столу, я поел хлеба и сыру и выпил несколько глотков отвратительного вина,

которое она мне принесла. Во время этой трапезы, отлично гармонировавшей с

моим облачением, я попытался вступить в разговор с хозяйкой, но она ясно

дала мне понять презрительной гримасой, что гнушается беседовать со мной.

Я просил ее сказать, не знает ли она маркиза де ла Гуардиа, далеко ли до

его замка от этого местечка и, главным образом, что сталось с маркизой,

его супругой.

- Вы что-то уж слишком много вопросов задаете, - надменно сказала она.

Все-таки она сообщила мне, хоть и очень неохотно, что замок дона

Амбросио отстоит в какой-нибудь миле от Понте де Мула. Наступала ночь, а

потому, покончив с едой и питьем, я выразил желание отдохнуть и попросил

хозяйку отвести мне горницу.

- Вам горницу? - сказала она, бросая на меня взгляд, исполненный

презрения. - У меня нет горниц для людей, ужинающих куском сыра. Все мои

постели заняты. Я ожидаю сегодня вечером знатных кавалеров, которые хотели

здесь переночевать. Все, что я могу сделать для вашей милости, это

поместить вас в сарай: вам, чай, не впервые приходится спать на соломе.

Ей и в голову не могло прийти, как верно она угадала. Я не стал

возражать на эту речь и благоразумно направился к своей копне, на которой

вскоре заснул, как человек, издавна закаленный.