Ликторы приносят Бруту тела его казненных сыновей (1789)

Картина была написана в период французской революции, когда общество не знало еще, что их ждет завтра, но все были в оживленном ожидании перемен. Появления этого полотна ждали, как героя. Свобода композиции, прямой намек на современность приводило в восторг зрителей, но возмущало академиков, и они хотели запретитть выставлять крамольное, по их мнению, полотно. Однако пришлось уступить требованиям зрителей и картина была выставлена на обозрение.

Яркие всплески цвета разрывали темноватый холст. Жена Брута и прижавшиеся к ней дочери словно окаменели, немой крик, застывший на губах, делал их лица похожими на античные трагические маски. Брошенные на столе куски разноцветной материи, игла, воткнутая в клубок ниток, говорили о прежней жизни с ее обыденным и теперь навек утраченным безмятежным покоем.

Брут сидел у подножия статуи Рима, неподвижный, безмолвный, он заставил себя не обернуться, не смотреть на тела казненных сыновей. Фигура Брута, погруженная в тень, казалась статуей отчаяния и бескончной решимости.

Зрители, многие из которых уже принесли или готовы были принести любые жертвы во имя еще далекой свободы, стояли безмолвные и серьезные. В эти дни люди искренне забывали о житейских мелочах. Брут давал зрителям пример стойкости, необходимой каждому, кто обрек себя на борьбу.

Мадам Рекамье (1800)

Каждая эпоха имеет свой облик, неповторимый и нелегко замечаемый своими современниками. Нередко именно кисти художника приходится выразить на полотне то, что лишь угадывается, но не находит еще четкого выражения. Давид не случайно с жадностью писал портрет мадам Рекамье: за нею он различал новые характеры и судьбы, новое обличие эпохи. Даже то, что художник пишет не депутатов, не политиков, а хозяйку модного салона, было знамение времени: раньше первый живописец страны писал либо королевскую семью, либо революционеров.

Сама мадам Рекамье, прославленная тонким умом и красотой, хозяйка знаменитого салона, обладала судьбой и положением, которые редко можно было встретить в прошлые годы. Дочь откупщика, жена банкира, соединившая в своем салоне последних оставшихся в живых аристократов, сливки новой знати, литераторов и политиков, музыкантов и ученых, она умела царить над всеми и восхищать всех. В ней причудливо сочетались циничная трезвость с романтической восторженностью. Дитя своего века, она обладала разумом свободным и разочарованным, умела все понимать и всему радоваться, не увлекаясь ничем всерьез.

Давид писал свою героиню в греческом стиле, полулежащей на легком канапе, своими очертаниями напоминавшем греческие ложа. Певучие строгие линии пронизывали все в картине, объединяли тело и предметы; мебель становилась украшением человека, как платье и драгоценности. В светильнике, в изгибе спинки канапе было спокойное равновесие, неотрывное от человека. Обнаженные руки, шея и ступни маленьких ног были совершенны, как у богини. И лицо женщины, царившее на холсте, причудливо сочетало в себе живость парижанки с правильностью черт статуи.

Оливковые, тускло-золотистые, серо-стальные тона придавали полотну сдержанность и достоинство, будто отблеск древних мраморов падал в эту парижскую комнату.