А у подъезда на скамейке, съежившись под дождем над узелочком с вещами, сидела Глашенька.

— Илюш, меня выгнали, — сообщила она обреченно.

— Пойдем, — поднял он ее узелок. — Ты вся промокла и можешь простудиться.

Они поднялись в его квартиру. Он поставил на плиту чайник, и через десять минут они уже пили на кухне чай, сдобренный припасенным им смородиновым листочком.

— Мне страшно, Илюша, — грея руки о горячую кружку, произнесла Глаша. — А ты что, не боишься?

— Боюсь, — вздохнул он. — Но сильнее, чем их, — кивнул он куда-то за окно, — я боюсь Суда Божия. Ну сама подумай, что они смогут тебе сделать, если за тебя Сам Спаситель? Разве же может Он не услышать твоей молитвы — Он, сказавший: «На руках возьмут тя, да не когда преткнеши о камень ногу твою, на аспида и василиска наступиши, и попереши льва и змия. Яко на Мяупова, и избавлю и: покрыю и, яко позна имя Мое. Воззовет ко Мне, и услышу его: с ним есмь в скорби, изму его, и прославлю его, долготою дней исполню его, и явлю ему спасение Мое».

— Аминь, — перекрестилась Глашенька.

Закончив трапезу, они полушепотом совершили вечерние молитвы и легли спать — Глаша на кровати Ильи, а он на брошенном на пол тюфяке, укрывшись старыми пальто и плащом вместо одеяла.

Но сна, несмотря на полученную за день усталось, не было. Илья всегда воспринимал сон как процесс ныряния в черную воду ночи, когда, словно воздуха в легкие, набираешь в душу побольше веры, отталкиваешься мыслями от прожитого сегодня и открываешь глаза уже там — на залитой солнечными лучами поверхности нового утра.

Сегодня Илье впервые хотелось нырнуть и не выныривать. Зачем? Жить так дальше не имело смысла, потому что это и жизнью-то не было. Ну, протаят-ся они с Глашей еще месяц-другой, перебиваясь с картошки на воду, а потом?.. Был бы рядом батюшка, он бы подсказал, как быть, но вряд ли теперь удастся с ним встретиться.

Илья вспомнил строгие, умные глаза отца Гермогена, свои беседы с ним, и на душе стало еще горше. Как же они смогли допустить, что Россия, в которой наконец-то начали восстанавливаться православные храмы и расцветать в душах вера, вдруг превратилась в откровенно сатанинское, преследующее христиан государство? Выходит, молитвы в этих храмах были не такие уж и искренние, а вера в душах не такая и твердая? Вот зло за стенами храмов и восторжествовало победу...

Он вздохнул, перекрестился, повернулся на правый бок и незаметно для себя провалился в неосвежающую, тяжелую дрему, из которой его вывел торопливый и встревоженный стук в дверь.

— Кто там? — спросил он, не отпирая.

— Илюша, откройте, это я, ваша соседка, — услышал он взволнованный голос Джульеттиной бабушки и щелкнул замком.

— Послушайте меня, — настороженно озираясь, зашептала она, не входя в квартиру, — я только что узнала, что сегодня у нас в доме будет облава, заберут всех, кто без метки. Вам нельзя здесь оставаться, куда-нибудь уходите^ а еще лучше — уезжайте.

— Куда? — вздохнул Илья. — Везде одно и то же. А впрочем, все равно спасибо. Храни вас Господь.

— Тс-с! Тише, тише! — замахала она руками и, уже поднимаясь по лестнице, напомнила: — Поторопитесь! У вас совсем немного времени!

— Хорошо.

Заперев дверь, он повернулся, чтобы идти будить Глашу. Но она уже стояла в конце коридора.

Они быстро собрали в рюкзак кое-какие вещи, взяли Глашенькин — так и не развязанный — узелок и вышли на улицу. Дождя не было, небосвод был прозрачен, как окуляр микроскопа. В воздухе по-мирному пахло желтой листвой, поздними астрами и портфелями первоклашек.

Ноги сами привели их к вокзалу. Купив билеты, они вошли в готовую отправиться электричку и сели в полупустом вагоне. Двери закрылись, и состав тронулся.

— Куда мы, Илюша?

Он оторвался от осеннего пейзажа за окном и подбадривающе улыбнулся.

— К друзьям. К добрым разбойникам.

О том, что они едут к охотникам за «мерседесами», он на самом деле подумал только сейчас, когда это само собой сказалось вслух. Но ехать было больше все равно некуда, и он решил, что пусть все складывается так, как складывается.

Они уже подъезжали к месту, когда дверь отворилась и по вагону быстро прошел какой-то оборванный старик. Следом за ним почти пробежала пожилая женщина, волоча за руку измученного ребенка, а потом в вагон вбежали двое парней.

— Мужики, облава! — крикнул один из них, пробегая между сиденьями. — Кто без метки, спасайтесь!

Глашенька встревоженно посмотрела на Илью.

— Пошли, — встал он, беря рюкзак. — Нам осталась пара остановок, пойдем лесом.

Они вышли в тамбур и на первой же остановке сошли с электрички. Опасаясь, что две доставшиеся им на сегодня облавы не случайность, а только звенья какой-то тотальной операции, Илья сразу же, не заходя в селение, свернул в лес и углубился в чащу.

Путь оказался долгим. Несколько раз они отдыхали, присаживаясь на сухие валежин". Разок устроили себе обед, согрев на небольшом костерке чай в железных кружках, которые потом обжигали им губы разогретыми краями. Наконец подошли к поселку у той станции, где Илья едва не попался в руки «сатанинскому патрулю».

— Обойдем, — решил он, и, огибая огороды, они пошли вдоль опушки леса.

— Смотри, — тронула его рукав Глаша.

На берегу маленького темного озерка возвышалась облупленная белая церковь с покосившимся, готовым вот-вот упасть крестом на куполе.

— Зайдем на минутку, — попросила она.

Свернув с тропинки, они подошли к озеру и вошли в церковь. Внутри все было разрушено. Полов не было, рамы были вырваны, штукатурка сбита. Повсюду виднелись куски окаменевшего кала, а поверх уцелевших росписей с ликами святых белели процарапанные гвоздем ругательства.

— Господи, помилуй! — перекрестился Илья. Он подошел к проему, где были северные врата алтаря, и, еще раз осенив себя крестным знамением, вошел внутрь. Воздев руки к небу, зычно провозгласил: — Благословенно царство... Отца и Сына и Святаго Духа... ныне и присно и во веки веков!..

— А-а-минь! — тоненько пропела Глаша, и ей откликнулось то ли эхо на полуразрушенных хорах, то ли незримо кружащие в воздухе ангелы.

— Миром Господу помолимся! — продолжил Илья.

— Господи, помилуй! — вознеслось под купол.

— О еже избавитися нам от всякия скорби, гнева и нужды Господу помолимся!

— Господи, помилуй!

— О спасении душ наших Господу помолимся!

— Господи, помилуй!

Илье показалось, что в воздухе запахло ладаном и церковь осветилась огнями. Он еще ничего не понял, но она уже была не на земле: подхваченная незримой силой, церковь медленно отделилась от озерного берега и поплыла в вышину — туда, откуда ей навстречу, являя осуществление Иоаннова Откровения, спускались с небес семь трубящих Ангелов с чашами Господнего гнева в руках...