политического влияния на семиозис.

1. Блокирование текстов.

Текст может быть волевым политическим усилием вычеркнут из обихода. Кроме того, репрессивное общество наказывает создателей текстов, идущих в разрез с идеологией. Текстовые запреты намного многочисленнее, чем запреты на слова, хотя известны и такие исторические примеры.

Например, при Павле I особым декретом одни слова были заменены другими: вместо «сержант» предписывалось говорить «унтер-офицер», вместо «граждане» – «жители или обыватели», вместо «отечество» – «государство», вместо «магазин» – «лавка», слово «общество» вообще не следовало употреблять.

В демократическом общество власть демонстрирует благосклонность к разнообразию текстов. Но эта благосклонность иллюзорна. Как утверждал М. Фуко, «каждое общество имеет свой режим истины, свою „генеральную политику”, то есть те типы дискурса, которое оно принимает и принуждает функционировать как истины”.

Блокирование текстов может иметь мягкую форму:переименование, а также перенаправление внимания. Конкретно это выражается в том, перед нами возникает поток отрицательной информации о старых объектах, прежде отсутствующая. Например, в период перестройки отрицательная информация о деятелях партии. А также порождается поток положительной информации о новых объектах, например, в постперестроечный период резко возрос объем информации о Западе.

Можно сказать, что в тоталитарном обществе отбор текстов осуществляется цензурой, а в рыночном — диктатом потребителя.

2. Унификация знаковых систем.

Унификация (от лат. «unio» – единство + «facere» – делать) протиповоположна многообразию. Чем большим количеством знаковых систем и соответственно кодов к ним обладает общество, тем более сложный виртуальный мир оно порождает.

В критические периоды (война, революция) власть усиливает контроль над знаковыми системами, происходит их частичное уничтожение или запрещение. Римляне периодически изгоняли греческих философов и поэтов. Но одновременно переломная эпоха может стимулировать рождение новых знаковых систем. Вспомним, например, футуризм раннего Маяковского.

В тоталитарном обществе начинают функционировать не только избранные знаковые системы, но и разрешенные типы сообщений. Вспомним лексику партийных съездов в СССР или «новояз» из романа – антиутопии Дж. Оруэлла «1984». Дж. Оруэлл так описывает лексические особенности «новояза»: «Некоторые слова... обладали такими оттенками значения, которых почти не улавливал человек, не овладевший языком в целом. Возьмем, например, типичное предложение из передовой статьи в «Таймс»: «Старомыслы не нутрят ангсоц». Кратчайшим образом на староязе это можно изложить так: «Те, чьи идеи сложились до Революции, не воспринимают всей душой принципов английского социализма».

От других языков новояз отличался тем, что словар ь его с каждым годом не увеличивался, а уменьшался. Каждое сокращение было успехом, ибо, чем меньше выбор слов, тем меньше искушение задуматься. Предполагалось, что в конце концов членораздельная речь будет рождаться непосредственно в гортани, без участия высших нервных центров. На эту цель прямо указывало новоязовское слово «речекряк», то есть «крякающий по-утиному».

Как и некоторые другие слова «речекряк» имел двойственное значение. Если крякали в ортодоксальном смысле, это слово было не чем иным, как похвалой, и, когда «Таймс» писала об одном из партийных ораторов: «идейно крепкий речекряк»,– это был весьма теплый и лестный отзыв.

Дореволюционную литературу можно было подвергнуть только идеологическому переводу, то есть с заменой не только языка, но и смысла.

В качестве примера Дж. Оруэлл приводит хорошо известный отрывок из Декларации Независимости: «Мы полагаем самоочевидными следующие истины: все люди сотворены равными, всех их создатель наделил определенными неотъемлемыми правами, к числу которых принадлежат жизнь, свобода и стремление к счастью. Дабы обеспечить эти права, учреждены среди людей правительства, берущие на себя справедливую власть с согласия подданных. Всякий раз, когда какая-либо форма правления становится губительной для этих целей, народ имеет право изменить или уничтожить ее и учредить новое правительство...»

Перевести это на новояз с сохранением смысла нет никакой возможности. Самое большее, что тут можно сделать,– это вогнать весь отрывок в одно слово: «мыслепреступление».

3. Утилитаризация знаковых систем.

Утилитаризация (от лат. «utilitas» – польза, выгода) – использование культурных текстов с целью политической выгоды, коньюктуры, пропаганды политических идей, а не вследствие ценности самого текста.

Само понятие «массовой культуры» имеет политический аспект и предполагает в озможность управления массовым поведением.

Понятие «массовая культура» характерна для технологического общества, хотя утилитаризация высокого искусства и мела место и ранее. Например, апокалиптические гравюры А. Дюрера размножались на специальном станке.

Часто в отношении произведений элитарного искусства используется технология избирательной поддержки отдельных авторов или отдельных видов искусства.

Идеологически нейтральный балет делал его приоритетным видом советского искусства, о чём иронически говорилось в одной из песен В. Высоцкого: «... и только в области балета мы впереди планеты всей».

Любопытно, что победивший на Венецианском кинофестивале фильм А. Сокурова «Гёте» спонсировался В. Путиным, и российские СМИ оперативно показали телефонный разговор режиссёра и политика после присуждения первой премии фильму.

4. Управление досугом.

Предполагают, что вторичные языки возникали в процессе игровой деятельности в широком смысле слова, то есть в сфере не производственной, а досуговой, творческой деятельности. Попытки тоталитарного государства лишить человека сферы досуга потерпели фиаско.

Сегодня говорят о другой тенденции: развитие «цивилизации досуга» на рубеже 50-60 годов. По определению Ж.Дюмазедье, «досуг есть время, которое индивид отвоевал у общества и не собирается возвращать ему в какой бы то ни

было форме».

Сфера досуга важна сегодня следующим: это естественный контекст, в котором преимущественно происходит восприятие информации, включая рекламную и политическую. Есть определенная несогласованность в коммуникаторе и реципиенте в этом смысле. Например, новости читает человек в галстуке, а слушает его человек в пижаме. Один находится в рабочей сфере, другой – в сфере досуга.

Политическая коммуникация пытается уменьшить это несовпадение, заставляя политика вести себя на манер актера, выстраивая политическое действо по типу эстрадного. На уровне коммуникации происходит явное сужение объема рабочей сферы в пользу сферы досуговой.