ВЕЛИКИЕ РЕЖИССЕРЫ РАМОК НЕ ЗАМЕЧАЮТ, ИБО ИХ ФАНТАЗИЯ РЕШИТЕЛЬНО НЕ ВПИСЫВАЕТСЯ В ГРАНИЦЫ ПЛОСКИХ ПОЛИТИЧЕСКИХ ИНТЕРЕСОВ.

У всего есть своя история. Даже Голливуд, как поговаривают прозорливые эксперты, сотрудничает с ЦРУ. Но что не отнимешь, так это авторскую свободу. Великие режиссеры рамок не замечают, ибо их фантазия решительно не вписывается в границы плоских политических интересов.

Орсон Уэллс, или Почему все‑таки весь мир, по мнению Шекспира, это театр

Во времена славного Шекспира называть мир театром было непозволительной дерзостью. Только представьте: суеверные, мрачные, грозящие адскими муками Средние века только‑только остались позади, а Возрождение восторжествовало еще не повсеместно. Выжить бы, не оказаться объектом лукавого заговора – какие там театральные подмостки? На искусство Микеланджело‑то взглянуть страшно без мыслей о врожденной вине. Но много позже, когда в сытые времена восторжествовал принцип жизнетворчества, когда жизнь не мыслилась без спецкурса «искусства жить», вот тогда‑то знаменитый афоризм Шекспира стал как никогда актуален. Особенно среди так называемой художественной элиты – уж они‑то были горазды поиграть в театральную шизофрению! Среди тех режиссеров (и вместе с тем актеров), которые слагали мифы о себе не только на экране, но и в жизни слыли этакими оскаруайльдовскими врунишками, был Джордж Орсон Уэллс, родившийся 6 мая 1915 года в городке Кеноша, штат Висконсин.

Ему было что присочинить: подобно романтическому герою, вынужденному ездить по миру, он совместил «годы учения» и «годы странствий». В мифологическом сознании такое образование ценится очень высоко – должно быть, из предвзято‑негативного отношения ко всему насиженному. Даже к мнению необразованных моряков о том, что темнокожие люди не ведают стыда, ибо не краснеют, когда‑то прислушивались пристальнее, чем к многоэтажным акамедическим доказательствам обратного. Чего верить профессорам, они же своими глазами ничего не видели!

Впрочем, в странствия отправляет не любопытство и не фаустианское желание обрести истину, а судьба. Так вышло, что мать Уэллса умерла, когда ему было восемь лет. А это, как сказал бы бывалый психолог, серьезный звоночек: мама – это постоянство. Где теперь обрести к этому постоянству мотивацию?

Отец? Ни для кого не секрет, какими бывают отцы. Хорошо, когда они временами проявляют заботу. Ну а как она проявляется? Представим себе ветер, сильный и несущий погибель. А теперь представим, что этот ветер не тронул чей‑то дом – то есть вообще оставил целым. Ни царапинки. Вот это забота! Поведение отца Уэллса можно было бы окрестить, используя совсем не случайное сравнение, ветреным. Причем не только в мире светского общения, но и путешествий.

В своей речи по случаю вручения награды американской киноакадемии «за достижения всей жизни» Орсон Уэллс так отметил главное педагогическое достижение своего отца: «Мой отец сказал однажды, что искусство получать награду – одна из примет цивилизованного человека. Вскоре он умер, оставив мое воспитание по этой части печально незавершенным».

Ситуация, когда, по словам будущего режиссера, «латынь вселяла тоску, а алгебра оказалась сильнее меня», подталкивала и к самообразованию, и к самодеятельности. Тут на помощь пришел как раз Шекспир. Достоинство английского драматурга в том, что он не замыкался в театральных доктринах и подражаниях каким‑либо школам. Его пьесы по‑детски резвы и грубы, но именно это и завораживает. В конечном счете, нет такого зрителя, в теле которого стыдливо не прятался бы ребенок. Поэтому спрос на пылкие чувства и кровавые убийства не угаснет никогда. Орсон с детства влюбился в Шекспира и многое знал наизусть. Конечно, едва ли в том возрасте он мог понять монолог Гамлета (по правде говоря, судя по многочисленным трактовкам, его трудно понять в любом возрасте), но ключ к Шекспиру не в смыслах, а в живом действии, живой силе. Ставить его пьесы в школьном театре для Орсона, как можно предположить, было сплошным удовольствием (во всяком случае, редко удается встретить режиссера, который, подобно асфальтоукладчику или дворнику, столь неохотно относился бы к своей работе и жаловался бы на принудительность труда).

Но по‑настоящему – без скидок на возраст – ему удалось проявить себя лишь в Ирландии, куда занесли его прихотливые ветры судьбы. Ну на что мог надеяться там молодой человек, да еще и без гроша в кармане? Отец к тому моменту если и мог чем‑то подсобить, то лишь опосредованно – в виде таинственных знаков с того света. Но Орсон никогда и не был привязан к дому, пресловутому семейному очагу, поэтому вести одинокую жизнь странника ему было не в новинку. Ирландия покоряла своими живописными пейзажами, и беспокойная душа художника льнула к этим красотам. Впрочем, как известно, сытый желудок бодрит фантазию, а Уэллсу в этом смысле было мало чем похвастаться. За деньгами он пришел в театр «Гейт». Так сталось, что в нем работал его знакомый, который согласился Орсону помочь.

Работу получить в любое время непросто. На какие только хитрости не приходится идти. «Вот, дорогой директор, перед вами известный бродвейский актер», – приблизительно так, если немного пофантазировать, звучало представление Уэллса. Поверил в это руководитель театра или нет, не так уж и важно. Главное – что он поверил в задиристого актера. А только так, откровенно говоря, в профессию попадают – не благодаря заслугам, а по воле слепого случая.