Я не хочу оправдывать бессилье.

Я тех людей не стану извинять,

Кто вещие прозрения России

На мелочь сплетен хочет разменять.

Пусть будет суета уделом слабых.

Так легче жить, во всём других виня.

Не слабости,

А дел больших и славных

Россия ожидает от меня.

Чего хочу?

Хочу я биться храбро,

Но так, чтобы во всём, за что я бьюсь,

Горела та единственная правда,

Которой никогда не поступлюсь.

Чтоб, где ни шёл я:

Степью опалённой

Или по волнам ржавого песка, -

Над головой -

Шумящие знамёна,

В ладонях -

Ощущение древка.

Я знаю -

Есть раздумья от неверья.

Раздумья наши - от большой любви.

Во имя правды наши откровенья, -

Во имя тех, кто за неё легли.

Жить не хотим мы так,

Как ветер дунет.

Мы разберёмся в наших «почему».

Великое зовёт.

Давайте думать.

Давайте будем равными ему.

Так я бродил маршрутом долгим, странным

По громким тротуарам деревянным.

Поскрипывали ставнями дома.

Девчонки шумно пробежали мимо.

«Вот любит-то...

И что мне делать, Римма?»

«А ты его?»

«Я что, сошла с ума?»

Я шёл всё дальше.

Мгла вокруг лежала,

И, глубоко запрятанная в ней,

Открылась мне бессонная держава

Локомотивов, рельсов и огней.

Мерцали холмики железной стружки.

Смешные большетрубые «кукушки»

То засопят,

То с визгом тормознут.

Гремели молотки.

У хлопцев хватких,

Скрипя, ходили мышцы на лопатках

И били белым зубы сквозь мазут.

Из-под колёс воинственно и резко

С шипеньем вырывались облака,

И холодно поблёскивали рельсы

И паровозов чёрные бока.

Дружку цигарку делая искусно,

с флажком под мышкой стрелочник вздыхал:

«Опаздывает снова из Иркутска.

А Васька-то разводится, слыхал?»

И вдруг я замер, вспомнил и всмотрелся:

В запачканном мазутном пиджаке,

Привычно перешагивая рельсы,

Шёл парень с чемоданчиком в руке.

Не может быть!.. Он самый... Вовка Дробин!

Я думал, он уехал из Зимы.

Я подошёл и голосом загробным:

«Мне кажется, знакомы были мы!»

Узнал. Смеялись. Он всё тот же, Вовка,

Лишь нет сейчас за поясом Дефо.

«Не размордел ты, Жень... Тощой, как вобла.

Всё в рифму пишешь? Шёл бы к нам в депо...»

«А помнишь, как Синельникову Петьке

мы отомстили за его дела?!»

«А как солдатам в госпитале пели?»

«А как невеста у тебя была?»

И мне хотелось говорить с ним долго,

Всё рассказать -

и радость и тоску:

«Но ты устал, ты ведь с работы, Вовка...»,

«А, брось ты мне, пойдём-ка на Оку!»

Тянулась тропка сквозь ночные тени

В следах босых ступней, сапог, подков

Среди высоких зонтичных растений

И мощных оловянных лопухов.

Рассказывал я вольно и тревожно

О всём, что думал,

Многое корил.

Мой одноклассник слушал осторожно

И ничего в ответ не говорил.

Так шли тропинкой маленькою двое.

Уже тянуло прелью ивняка,

Песком и рыбой, мокрою корою,

дымком рыбачьим...

Близилась Ока.

Поплыли мы в воде большой и чёрной.

«А ну-ка, - крикнул он, - не подкачай!»

И я забыл нечаянно о чём-то,

И вспомнил я о чём-то невзначай.

Потом на берегу сидели лунном,

Качала мысли добрая вода,

А где-то невдали туманным лугом

Бродили кони, ржали иногда.

О том же думал я, глядел на волны,

Перед собой глубоко виноват.

«Ты что, один такой? -

Сказал мне Вовка. -

Сегодня все раздумывают, брат.

Чего ты так сидишь, пиджак помнётся...

ишь ты каковский, всё тебе скажи!

Всё вовремя узнается, поймётся.

Тут долго думать надо.

Не спеши».

А ночь гудками дальними гудела,

и поднялся товарищ мой с земли:

«Всё это так,

А дело надо делать.

Пора домой.

Мне завтра, брат, к восьми...»

Светало...

Всё вокруг помолодело,

И медленно сходила ночь на нет,

И почему-то чуть похолодело,

И очертанья обретали цвет.

Дождь небольшой прошёл, едва покрапав.

Шагали мы с товарищем вдвоём,

А где-то ездил всё ещё Панкратов

В самодовольном «виллисе» своём.

Он поучал небрежно и весомо,

Но по земле,

Обрызганной росой,

С берёзовым рогаликом весёлым

Шёл парень злой,

упрямый и босой...

Был день как день,

Ни жаркий, ни холодный,

Но столько голубей над головой.

И я какой-то очень был хороший,

Какой-то очень-очень молодой.

Я уезжал...

Мне было грустно, чисто,

И грустно, вероятно, потому,

Что я чему-то в жизни научился,

А осознать не мог ещё -

Чему.

Я выпил водки с близкими за близких.

В последний раз пошёл я по Зиме.

Был день как день...

В дрожащих пёстрых бликах

Деревья зеленели на земле.

Мальчишки мелочь об стену бросали,

Грузовики тянулись чередой,

И торговали бабы на базаре

Коровами, брусникой, черемшой.

Я шёл всё дальше грустно и привольно,

И вот, последний одолев квартал,

Поднялся я на солнечный пригорок

И долго на пригорке том стоял.

Я видел сверху здание вокзала,

Сараи, сеновалы и дома.