Экзистенциальная ценность ручного письма

Экзистенциальная интерпретация письма подразумевает, что рукописный текст — это личный и абсолютно уникальный поступок, что письмо — это исключительно авторская, «живая» работа. Стоя на этой экзистенциальной позиции, рассмотрим некоторые отличия письма (и, соответственно, рукописного текста) от набора на клавиатуре компьютера электронного текста.

Письмо открывает человека. Даже если я просто переписал чужой текст, я не просто скопировал этот текст, я уже вложил в него частицу себя, которая выразилась, как минимум, в уникальности моего почерка. Каждое слово, каждая буква становятся неповторимыми и уникальными персонажами, следами души пишущего, которые он оставляет на бумаге[3]. Почерк, таким образом, есть нечто сугубо личное, как голос, интонация или личный жест. В почерке я открываю себя, в почерке я вижу себя, в почерке меня видят другие (и речь идет вовсе не о специалисте-графологе, а о любом человеке, читающем мой текст). В каком-то смысле почерк обнажает человека.

После же прохождения через клавиатуру любой личный текст, набранный стандартным шрифтом, превращается в безличный. Если я не поставил внизу распечатанного на принтере текста свою подпись, то это уже текст неизвестного автора. Человек скрывает себя за электронно-шрифтовым камуфляжем. В каком-то смысле он скрывается от самого себя или, быть может, он даже теряет себя?..

Необратимость действий при письме. При письме мы имеем дело с неустранимостью и необратимостью последствий наших ошибок. Конечно, ошибки при письме могут быть исправлены, например, зачеркнуты, «затерты», «замазаны» и пр., но как тогда устранить эти исправления или их следы? Действительно, при письме имеет место правило: «Что напишешь пером, то не вырубишь топором». Если это черновик, то мы смело допускаем ошибки и просто исправляем их. А если мы переписываем «набело»? Вот тут мы начинаем чувствовать ответственность за каждое свое движение. Ведь ошибка приведет к тому, что все придется переписывать.

Теперь сравним это с набором электронного текста. Здесь принципиально иное отношение к ошибкам: команда «Undo», клавиши «Backspace» и «Delete» быстро решают все проблемы, как будто их и не было вовсе. Электронный текст не знает принципиального различия между «черновиком» и «чистовиком», поскольку электронный текст может редактироваться практически бесконечно. «Ошибки» или «недостатки» в электронном тексте могут быть легко исправлены. Чисто с утилитарной точки зрения электронный текст, безусловно, удобнее. Но, что больше похоже на реальную жизнь с ее необратимыми потерями? Я думаю, что работа с электронным текстом создает своеобразную «иллюзию» обратимости наших действий, веру в то, что в любой момент все можно вернуть назад, нажав «Undo».

Уникальность рукописи. Рукописный текст можно написать заново. Но заметим, если рукопись переписывается, то это уже другая рукопись, это уже другой персонаж, другое существо, если хотите. И если рукопись уничтожается, то это уже безвозвратно. (Рукописи на самом деле горят, а если сгорают, то навсегда.) Напротив, электронный текст может быть воспроизведен и тиражирован сколь угодно раз. При этом, заметим, каждый «клонированный» текст совершенно не отличается от предыдущего. Опять же, практично, но не экзистенциально. Здесь мы имеем дело уже с синтетикой, а не с органикой.

Жизнь рукописи конечна. Рукопись действительно «живет»: в каком-то смысле подобно человеку она стареет, болеет (например, покрывается грибком), ветшает, темнеет, рассыпается. А электронный текст всегда как новенький; даже если разрушится носитель информации, то сохранится «клон», полностью заменяющий своего собрата, — главное во время делать резервное копирование. Если продолжительная жизнь рукописи проблематична и, в итоге, ее существование конечно, то электронный текст претендует на статус «вечного» и «трансцендентного»: в своем «совершенстве» он как будто поднимается над экзистенциальными «проблемами» рукописного текста (а заодно и над экзистенциальными проблемами его авторов).

Личное участие автора в процессе письма. Если я пишу, то я сознаю себя единственным источником выводимых букв. Я делаю это без всяких посредников, или пользуюсь чрезвычайно простыми посредниками, с понятным мне механизмом. Чем проще посредники, тем более заметно личное участие автора текста[4]. Даже печатная машинка сохраняла авторское ощущение моего собственного действия, видимого и осязаемого от начала до конца: от мысли в голове — через нажатие клавиши — до отпечатка на бумаге. Работа пишущей машинки «прозрачна» на всем пути; для того, чтобы увидеть ее механику, достаточно снять крышку (а в случае первых печатных машинок даже и этого не нужно было делать — все было на виду) и пронаблюдать, как клавиши инициируют движение молоточков с литерами. Другое дело — компьютер. Это — таинственный (для большинства пользователей) персонаж, который вырастает из подчиненного статуса «посредника» и воспринимается как некая «вещь в себе», как необходимый со-участник моего творческого процесса, от которого всецело зависит качество моего текста. Теперь это главный персонаж, значимость которого я особенно остро ощущаю, когда он выходит из строя: «Без компьютера как без рук!»

«Кнопочное мышление». Работа с клавиатурой развивает специфическое «кнопочное мышление». Достаточно нажать на кнопку — и буква (слово, текст, картинка и пр.) готова. Не нужно что-то самому творить, придумывать, выписывать или вырисовывать своими руками, это прекрасно сделает программа, предоставив мне возможность выбора из многочисленных вариантов. «Муки творчества» теперь сводятся к простому нажатию на кнопку — такова современная парадигма «креатива». Возникает вопрос: это расширение свободы творчества или, напротив, ее сужение?

«Механистическое мышление». В случае с компьютером мы имеем дело с механизмом, пусть даже очень тонким, но механизмом. Такая механистическая установка через многочисленные технические метафоры с успехом распространяется на все остальные случаи жизни, в том числе на психическую жизнь и человеческие отношения[5]. Если компьютер навязывает человеку механистическое мышление, превращает его пальцы в «придатки» клавиатуры (дисплея), то рука пишущего, напротив, оживляет перо, а вместе с ним — и выводимый этим пером текст. Конечно, компьютер тоже может восприниматься как живое существо, но это уже принципиально иное существо (по отношению к пользователю), — более или менее прирученное или непослушное (когда «глючит»), — которое уже наряду с пользователем участвует в создании текста и даже навязывает свою волю через те или иные запрограммированные «дизайнерские шаблоны».