О счастье и несчастье в написании песен

Писательская риторика предполагает, чтобы несчастье было двигателем номер один. На самом деле, я с этим не согласен. Когда мы счастливы, у нас нет времени остановиться и созерцать то, что мы испытываем, то есть мы более ленивы и более склонны просто наслаждаться моментом; но дело не в том, что счастье даёт меньше вдохновения. Просто я в моменты грусти или трудностей предпочитаю уединяться, что для меня неразрывно связано с тем, чтобы писать. Счастье же, будучи для меня вещью немного странной, даже редкой, это момент соединения с окружающим: ты не останавливаешься, чтобы писать. Но я открыл, что в счастье и моментах безрассудства есть много вдохновения. «Raffaella è mia» была песней абсолютной хренотени.

Самая большая проблема в том, что люди гораздо более расположены слушать печальные песни. Очень часто меня используют как «транспортное средство» для того, что не могут или не хотят сказать, поэтому наиболее запоминающиеся песни – это те, что связаны с миром боли. Это то, что людям нужно. Но если мы устроим поединок между моими грустными песнями – и танцевальными, то клянусь, что будет по меньшей мере ничья. На каждую грустную песню, что ты назовёшь, я назову другую – весёлую.

Об абсолютной любви, которую фанаты к тебе испытывают

Я рассказываю о своей жизни достаточно прозрачно, и когда говорю «достаточно», имею в виду всё. Это подразумевает своего рода клятву: единственное, что я вам должен, это продолжать говорить вам правду. А потом делайте с ней, что хотите. Самая прекрасная и самая важная вещь в проведении тура – это создание моментов близости с людьми, потому что для меня близость – это не быть одними в комнате; это иметь готовность слушать. Поэтому даже на стадионе можно быть близкими. Когда я чувствую, что в диске сказал всё, что хотел сказать, и именно так, как хотел… тогда – да, диск завершён. Но когда у меня остаётся словно маленькое чувство вины, из-за которого я не нахожу себе места, - то это потому что я поленился, и та строфа в моей песне могла бы быть более ясной… Это отношение, на мой взгляд, фанаты понимают.

Об интервью других

Хуже всего, когда говорят: «Мой самый большой недостаток? Я слишком хорош, я слишком отдаю себя людям…» - Да пошёл ты!..

О том, чтобы быть «настоящим» в эпоху социальных сетей

Искренность – это не значит говорить всегда всё в лицо. Искренность – это найти нужный способ и нужное время сказать определённые вещи, или даже сдержаться, если высказывать эти вещи не необходимо. Например, меня крайне мало в соцсетях. Я там, потому что я всё же не сумасшедший, но у меня есть платформы, которыми я не управляю официально, и люди это знают. Когда я пишу сообщение, - то это потому, что у меня есть, что сказать или показать, и я под этим подписываюсь, – но это случается шесть раз в год. У меня нет мании думать, что для того, чтобы быть искренним, надо, чтобы все меня видели сегодня вечером мешающим соус, а завтра – принимающим ванну с пеной до подбородка. Искренность – в том, чтобы смотреть на мою публику и говорить – даже в 2017 году: я не пользуюсь соцсетями, извините; но в песнях, которые вы слушаете на дисках, я весь, до донышка. И для меня этого достаточно.

Если бы я так не поступил, мне не было бы сейчас комфортно. Возможно, я предоставляю людям выбор уважать меня, вместо того, чтобы следовать общей тенденции, потому что хочу угодить, но сделав это немного бешеным способом. Если бы я как артист родился в прошлом году, этот разговор даже не имел бы смысла, я бы прекрасно понимал, что должен это сделать… Когда появился дедушка всех соцсетей – MySpace – я первым его открыл. Я был весь полон энтузиазма, добавлял друзей, во всём участвовал… И вышел оттуда четыре-пять месяцев спустя, психологически уничтоженный, будучи жертвой одного ужасного сообщения среди тысячи прекрасных, подавленный манией некоторых людей локализовать тебя во времени и пространстве.

Когда соцсети стали тем, чем стали, я сказал: нет, я отказываюсь. Вплоть до сегодняшнего дня я не видел экрана Твиттера. Фейсбуком я пользовался частным образом, и мне это удовлетворения не принесло, я увидел в нём возможную опасность для своего умственного здоровья. И я счастлив следовать этой линии. Но я вам торжественно клянусь, что каждый мой диск будет до последнего миллиграмма полон опытом двух последних лет – кровью, смехом, слезами… всем, клянусь.