Я читаю и пишу по-английски, но сны вижу на амхарском.

Ханна Джиорджис

В моей семье говорят на нескольких языках, поэтому быть творческим человеком очень сложно — родственникам нравятся мои работы, но они уверены, что пишу я не для них.

       Первым языком, на которым я научилась говорить под чутким руководством своей бабушки, был амхарский — официальный язык Эфиопии и второй по распространенности семитский язык после арабского. Именно этот язык до сих пор соединяет меня с бабушкой, и именно на нем общаются между собой мои многочисленные родственники. Нас разделяют тысячи километров, но, звоня друг другу через океан, мы выражаем свою теплоту и любовь именно по-амхарски.

Слова формируют мой взгляд на мир, влияют на то, как я решаю проблемы и как расслабляюсь. Писать я начала прежде, чем выяснила, что за это (теоретически, по крайней мере) можно получать деньги — просто для того, чтобы разобраться в окружавшей меня сутолоке.

Однако лучше всего я, рожденная в Америке дочь иммигрантов из Эфиопии и Эритреи, владею словами английского языка. Ту грамматику, которую теперь могу легко подчинять своей воле, я выучила в американской школе под надзором учителей, подходивших к делу довольно формально, но твердо вознамерившихся укротить мой иммигрансткий речевой аппарат. Классическая литература, которую я читала в детстве и которая и сейчас возглавляет все рекомендованные списки, вся написана белыми авторами, воспринимающими английский как данность, а не как лишь один из неочевидных вариантов. Иногда мне все еще снятся сны на амхарском. С помощью его ярчайших образов принимают форму мои самые сокровенные и трудновыразимые чувства.

Когда я этой зимой впервые за десять лет прилетела в Эфиопию, мой маленький кузен, Кидус, подошел ко мне с широко раскрытыми глазами, лучась улыбкой. Он был в курсе, что я писательница, читал все мои статьи на «Фейсбуке» и сказал мне об этом. Затем немного замялся, а, когда снова посмотрел на меня, в его глазах уже читалось не восхищение, а тихая вина. Шепотом он сообщил, что работы-то прочитал, но понял далеко не все. Этот мягкий укор повис в воздухе: ты пишешь по-английски, а значит, не для меня.

Для писателя или поэта, происходящего из какой-либо диаспоры, выбор языка своих творений всегда невероятно сложен. Суданско-американская поэтесса Сафия Элхилло даже говорила, что совершает «языковое предательство», потому что пишет на английском, а не на арабском. Американский писатель кубинского происхождения Густаво Перес Фирмат, у которого есть произведения и на английском, и на испанском, однажды сказал в интервью: «Кажется, я ни одним языком не владею как следует… Слова ускользают от меня и там, и там».

На его книгу стихов Bilingual Blues («Двуязычный блюз»), вышедшую в 1995 году, я наткнулась 10 лет спустя. Будучи первокурсницей, влюбленной в литературу, но только открывающей для себя поэзию, я узнала себя в его задумчивых медитативных строках:

Я пишу тебе

по-английски,

и это значит,

что часть моих мыслей

уже исказилась.

Пойми:

в английском

я неуместен.

Но точно так же

я неуместен

больше нигде.

       И правда, я никогда не понимала, какой язык мне использовать, чтобы лучше объясниться. На английском это проще всего: в нем я варюсь каждый день. Но люблю я не по-английски. Амхарский густ и сладок, его слова не сразу слетают с языка. Но читать или писать по-амхарски я уже не могу: над моей кроватью висит алфавит, но скорее в качестве украшения, нежели учебного пособия. Тигринья, один из языков Эритреи, очень плотный, и ухватиться за него сложно. Даже моя мама, чьи родители происходят из эритрейского района Тыграй и из соседней Эритреи, не говорит на нем. Поэтому мне только и остается, что искать лазейки и пытаться по крупицам собрать смысл из языка, пространства и времени.

Меня бесконечно вдохновляют работы авторов, которые могут предельно искренне выразить себя на любом доступном им языке, где достаточно средств для описания их историй.

Я наблюдала, как африканские писатели приспосабливают языки колонизаторов для того, чтобы критиковать сами режимы, из-за которых эти языки теперь звучат на континенте. Латиноамериканские авторы, например, Хунот Диас, не выделяют испанские слова курсивом, что подчеркнуло бы их «иностранность».

С этих и других авторов-иммигрантов я могу брать пример того, как можно переосмысливать установление английского языка в качестве основного, которым описывается опыт иммигрантов, и сопротивляться этому. Когда английский не способен передать всю глубину наших историй, мы отправляем свои работы «домой» в устном виде, и любовь наших семей в итоге преодолевает любые языковые барьеры.

№ 88