Я читаю и пишу на английском, но мечтаю на амхарском

Автор: Ханна Гийоргис

Сложно быть писателем, когда в семье говорят на нескольких языках. Мои родные рады, что я пишу, но они считают, что пишу я не для них.

Первым языком, на котором я научилась говорить под присмотром обожающей меня бабушки, был амхарский. Официальный язык Эфиопии (второй широко распространенный семитский язык после арабского) сильно сблизил меня с ней тогда и до сих пор связывает со всеми моими многочисленными родственниками. Между нами тысячи миль, океаны и государственные границы. Но когда мы разговариваем, именно амхарский передает нашу любовь через расстояния.

Слова определяют то, как я вижу этот мир, как я справляюсь с проблемами, как я расслабляюсь. Они успокаивают и приносят порядок. Я начала писать еще до того, как узнала, что писателям платят (по крайней мере, в теории), просто чтобы разобраться со всем этим шумом мыслей в моей голове.

Но все же я, дочь иммигрантов из Эфиопии и Эритреи, родившаяся в Америке, знаю лучше английский язык. Той грамматике, которую мне проще всего подчинить своей воле, меня научили в американских школах безразличные учителя, только и требовавшие, чтобы я, дочь иммигрантов, говорила правильно. Канон классической литературы я впитала, будучи ребенком. И до сих пор на первых местах в рейтинге рекомендованных книг – книги, написанные белыми писателями, для которых английский – это утверждение и никогда не вопрос. Но иногда я до сих пор мечтаю на амхарском. Выразить мои самые глубокие чувства мне помогает насыщенная образность амхарского.

Когда я этим январем впервые за десять лет съездила в Эфиопию, мой младший двоюродный брат, Кидус, посмотрел на меня своими широко открытыми глазами, с переполненным от счастья сердцем, и сказал, что он знает о моей профессии. Он видел мои статьи на Facebook и все прочитал. Затем он замолчал и на его лице, всего мгновение назад светившееся от восхищения, появилось виноватое выражение. Вновь посмотрев на меня, он сказал тихим голосом, что хоть он и прочитал все мои работы, ему мало что удалось понять. Скрытый упрек отчетливо повис в воздухе: “Ты пишешь на английском, ты пишешь не для меня”.

Для писателя из диаспоры очень сложно выбрать, с каким языком работать. Сафийа Эльхийло, судано-американская поэтесса, называет себя “языковым предателем”, так как она пишет на английском, а не на арабском. Кубинско-американский писатель Густаво Пе́рес Фермат, пишущий как на английском, так и на испанском, признался на американском Национальном общественном радио NPR: “У меня такое ощущение, что я не говорю свободно ни на одном из них…Мне не хватает слов на обоих языках”. 

Я узнала о “Двуязычном блюзе” Пе́реса Фермата, сборнике поэм 1995 года, только десять лет после публикации. Я была еще только новичком, ученицей старших классов, увлеченная литературой, еще только начинающая любить поэзию. Но уже тогда я увидела отражение своей проблемы в его стихотворении-раздумье:

Тот факт, что я

Пишу для вас

На английском,

Уже искажает смысл того, что я

Хотел сказать.

Дилемма:

Как объяснить, что я

Не принадлежу к англоязычному миру,

Хотя и ни к какому другому не принадлежу.

У меня точно такая же проблема: я не знаю, на каком языке выражать свои мысли. На английском проще всего: я погружаюсь в него каждый день. Но выражаю свою любовь я совсем не на английском, а на амхарском, таком тягучем и нежном. Он не спеша льется с моих уст. Но я не могу больше читать или писать на амхарском, а алфавит, который висит над моей кроватью, стал скорее декоративным, чем дидактическим.

Язык Эритреи Тигринья – это богатый, но в то же время сложный язык. Даже моя мама, чья семья родом из эфиопского региона Тыграй, на севере граничащего с Эритреей, не говорит на Тигринье. Так что я нахожусь где-то на пересечении языков, между ними, пытаюсь передать смысл через языки, время и расстояние.

Меня вдохновляют работы писателей, которые вкладывают в работы самих себя, используя любой(ые) доступный(ые) им язык(и) для передачи всей сложности рвущихся наружу историй.

Я слышала об африканских писателях, использующих колониальные языки для критики режимов, благодаря которым эти звуки на континенте и появились, а также о латиноамериканских писателях, таких как Хунот Ди́ас, отказывающихся выделять испанские слова курсивом, чтобы показать их чужеродность.

Я знаю, что я могу обратиться к этим и другим писателям-иммигрантам за примерами сопротивления границам английского, отражающего опыт иммигрантов, а также их переосмысления. Когда мы не можем передать глубину наших историй на английском, мы посылаем их “домой” в устном виде на родных нам языках и любовь наших семей разрушает любые языковые границы.

№ 99