Глава девятая. Ты плачешь, доченька?

 

Работу со свидетелями необычного происшествия Плетнев закончил лишь к восьми утра. Устал страшно, но был крайне доволен, что справился. Расписки о неразглашении взял со всех, даже с врачей «скорой помощи». Вот только с работниками милиции вышла осечка. Подполковник Тарасов заартачился.

— У тебя, капитан, свое начальство, у меня — свое. Решат между собою, тогда и будем бумажки писать. А пока я всех своих и так предупредил о служебной ответственности. Если сотрудникам милиции не доверять, то тогда кому еще? Мы свое дело знаем, нам и самим тут лишний шум не нужен.

Хотел уже Плетнев ехать докладывать начальству о проделанной работе, да тут вспомнилось ему, что на вопрос, откуда Болонкин звонил в «скорую», тот ответил, что звонил со служебного телефона зеркального цеха, что напротив их дома.

«Надо бы и сторожа поспрашивать», — устало подумал Плетнев и, тронув шофера за плечо, сказал:

— Давай, Петя, снова на Чкаловскую.

В двери зеркального цеха пришлось стучать долго. «Спит, небось, ханырик», — сердито подумал Плетнев и вновь забарабанил кулаком. За дверью раздался сердитый голос:

— Ну чего стучишь? Слышу. Хромой, но не глухой; только вот все думал, когда же надоест тебе о двери кулаки чесать.

— Открывайте, комитет государственной безопасности.

— А по мне так хоть министерство путей сообщения. Написано же на двери: воскресенье — выходной день. Завтра будет начальство, вот и приходите. А я всего лишь сторож, понятно?

Плетнев несколько обиделся, что его ведомство сравнивают с каким-то министерством путей сообщения. Обычно при упоминании комитета безопасности на людей находит если не страх, то, по крайней мере, уважительное внимание. А тут — на тебе, никакого пиетета.

— Вот вы мне как раз и нужны.

Наступила пауза, затем щелкнула задвижка и дверь слегка приоткрылась. На капитана в щель смотрел строгий взгляд усатой физиономии.

— Покажите удостоверение, — сказал усач, продолжая сверлить взглядом капитана.

Плетнев достал удостоверение, раскрыл его на мгновение и снова убрал в карман.

— Не так быстро, — спокойно сказал сторож, — я читаю вдумчиво. У вас служба и у меня служба; а может, вы налетчик какой, зеркала хотите умыкнуть или еще чего.

Плетнев досадливо крякнул и снова полез за удостоверением.

— И пальчик уберите, а то фамилию прочесть не могу.

«Да он просто издевается надо мной», — возмутился про себя Плетнев, но волю чувствам давать не стал, а как можно мягче сказал:

— Ну, теперь вы меня впустите?

— Не имею права на охраняемый объект впускать посторонних, — с легким смешком ответил сторож.

— Что, и даже из министерства путей сообщения? — в тон ему парировал Плетнев.

Усатая физиономия сторожа при этом расплылась в улыбке.

— А ты шутник, капитан, уважаю, заходи, — и Кузьма Петрович раскрыл дверь.

В зеркальном цехе Плетнев просидел двадцать минут. За это время он успел составить протокол опроса свидетеля, который Кузьма Петрович не обинуясь подписал. А вот давать расписку о неразглашении сторож наотрез отказался.

— Я, товарищ капитан, такой бумаги подписывать не буду. Опрос — это одно дело, это законно. Давать же расписку о неразглашении не вижу причины. Какая тут может быть государственная тайна? Я и так вам могу обещать, что болтать лишнего не буду. Служил в полковой разведке, молчать умеем.

— Вот ты бывший разведчик, герой войны, так сказать, а человек несознательный. Да пойми ты, Кузьма Петрович, та война закончилась. Сейчас другая идет, за души людей, ты это хоть понимаешь?

— Трудно тебя понять, товарищ капитан, — с иронией ответил Кузьма Петрович. — Ты же в душу не веришь, а говоришь, что за души война идет?

— Да это так, выражение такое. Ну не за души, так за умы людей. Подумай сам, как этот случай могут использовать церковники и прочие несознательные элементы. Скольких неокрепших соблазнят на путь религиозного дурмана.

— Эх, капитан, капитан, молод ты еще. Я лично человек далекий от религии, хотя мама моя в этом, как ты изволил выразиться, «религиозном дурмане» пребывала всю свою сознательную жизнь и при этом была добрым и честным человеком. Все ее уважали — и соседи, и на производстве.

— Так это же от неграмотности. Тут вины твоей мамы нет. Но мы-то с тобой люди грамотные, думать должны.

— А маршал Жуков как, по-твоему, человек грамотный?

— Без сомнения, — ответил капитан, удивленно посмотрев на сторожа.

— А знаешь ли ты, что когда мы Киев у немцев взяли — а кровушки там много русской пролилось, — так маршал Жуков первым делом повелел попам молебен по случаю освобождения Киева служить. Сам лично в храме стоял со всем своим штабом.

— Ну, это же для политики, — поморщился Плетнев, — чтобы людей замученных в оккупации, поддержать морально. Да и к чему ты эту речь ведешь?

— А к тому, капитан, что по мне, так религия никому не мешает.

— Нет, Кузьма Петрович, мешает. Религия уводит нашего советского человека от деятельной жизни, от борьбы за светлое будущее всего человечества. Ну, давай не будем дебаты устраивать. Ты должен понять, что это я не сам придумал. С меня тоже начальство спросит, почему я расписку о неразглашении с тебя не взял.

— Да так и скажи начальству, что я отказался.

— И не боишься неприятностей?

— Эх, капитан, я уже свое отбоялся.

— Ну смотри, тебе виднее. — Плетнев встал со стула и направился к вешалке за пальто.

— Капитан, — обратился ему в спину Кузьма Петрович, — помоги девушке.

— Чем я ей помогу? — удивленно спросил Плетнев, оборачиваясь к сторожу.

— Не знаю чем. Может быть, какого-нибудь медицинского светилу позвать, ну раз наши врачи не справляются. В конце концов, что-то же можно сделать, она ведь страдает.

Плетнев внимательно посмотрел в глаза Кузьмы Петровича. «А ведь этот одноногий переживает так, словно его родная дочь там стоит. Странно. Постой, а ведь он наверняка был в доме и видел девушку, однако для протокола скрыл этот факт. А вот мы сейчас этот вопрос и проясним!»

— Так чего же ты, Кузьма Петрович, не сказал мне, что побывал уже в доме?

— Так ты и не спрашивал о том, — с невинным видом пожал плечами Сапожников.

— Так, говоришь, в полковой разведке служил? Верю. А кем тебе эта девушка приходится?

— А что, если не приходится, так и пожалеть нельзя?

— Пожалеть можно. И мысль твоя про светило науки верная. Надо же как-то все это непонятное явление объяснить с научной точки зрения, а иначе бред какой-то получается.

После ухода Плетнева Кузьма Петрович сидел еще некоторое время в глубокой задумчивости. Этой ночью он действительно побывал в доме еще до прибытия «скорой помощи». Долго вглядывался в неподвижное лицо девушки, пока не понял, что она не только жива, но и видит, и слышит, и очень мучается. Очень! При этой догадке сердце старого солдата сжалось от сострадания, и он, протянув руку, дотронулся до ее головы. Волосы были мягкими. Кузьма Петрович погладил их своей шершавой ладонью и с состраданием произнес:

— Бедная девочка, что же ты наделала над собою!

Глаза девушки вдруг наполнились слезами и тоненькими струйками покатились по ее застывшим щекам.

— Ты плачешь, доченька? — не то испуганно, не то удивленно произнес Кузьма Петрович, отступая на два шага от Зои.

У него самого детей никогда не было. Да и жены, собственно, тоже. До армии жениться не успел. Затем финская, потом Великая Отечественная. Несмотря на то что вернулся с фронта калекой, находилось немало женщин, которым он нравился. Но семьи так и не сложилось. И теперь, когда он назвал эту незнакомую ему девушку доченькой, его охватила такая к ней жалость, что силы покинули бывшего разведчика.

Кузьма Петрович, поискав глазами, присел на табурет и машинально вынул из кармана телогрейки кисет с табаком, но тут же сунул его обратно в карман. Встал и снова подошел к девушке. Достав из кармана носовой платок, он осторожно отер с ее лица слезы и вышел из комнаты.