Юридическая природа субсидиарной ответственности

Юридическая природа субсидиарной ответственности

Структура оснований ответственности контролирующих должника лиц (Далее – КДЛ    ), согласно Главе III.2. Федерального закона «О несостоятельности (банкротстве)» от 26.10.2002 № 127-ФЗ (Далее – ЗоБ).

1) Судебная практика исходит из деликтной природы субсидиарной ответственности в банкротстве. Соответствующую правовую позицию сформулировал ВС РФ в п. 2 Постановления Пленума от 21.12.2017 № 53 «О некоторых вопросах, связанных с привлечением контролирующих должника лиц к ответственности при банкротстве» (Далее – ПП ВС РФ № 53)[1]. Равным образом ВС РФ ссылается на конкретные нормы Главы 59 ГК РФ (например, п. 21, абз. 1 и 3 п. 22 ПП ВС РФ №53).

Вместе с тем воплощение в отечественном правопорядке в норме ст. 1064 ГК РФ идеи генерального деликта обуславливает вопрос о целесообразности введения субсидиарной ответственности в банкротстве как самостоятельного института, опирающегося на начала деликтного права, но отличающегося выраженной прокредиторской позицией.

Весьма неоднозначным представляется и вопрос о концептуальной возможности рассматривать институт субсидиарной ответственности как специальный деликт.

2) Некоторые основания «иной» ответственности КДЛ в банкротстве, предусмотренные Главой III.2. представляют собой заимствование конструкций, предусмотренных ГК РФ. Так, норма ст. 61.20 выступает «дублером» нормы ст. 53.1. ГК РФ.

Представляется необходимым отметить сформулированную в п. 20 ПП ВС РФ №53, согласно которой разграничение применения ст. 61.11 (субсидиарной ответственности деликтной природы), которая является ответственностью перед кредиторами, и ст. 53.1 ГК РФ («иной» ответственности, природа которой остается дискуссионной[2]), которая вступает ответственностью перед самим юридическим лицом, осуществляется в зависимости от степени интенсивности негативного влияния на финансовое состояние должника. Таким образом, одни и те же действия КДЛ могут влечь ответственность по совершенно различным нормам в зависимости от исключительно количественных характеристик их последствий.

При всей определенной несистемности актуального регулирования, вызывающего обоснованные вопросы о том, не выступает ли субсидиарная ответственность «дублером» Главы 59 ГК РФ, тем самым приводя к излишнему умножению сущностей, подход законодателя на данном этапе развития отечественного правопорядка может быть оправдан тем, что Глава 59 ГК РФ, не претерпев существенных изменений с момента принятия ГК РФ, представляется несколько архаичной, не способной без специального регулирования эффективно защитить нарушенные права и законные интересы в сложной, комплексной совокупности правоотношений, складывающейся в рамках института несостоятельности.

Ст. 53.1 ГК РФ, будучи эффективной при привлечении контролирующих лиц к ответственности перед самим юридическим лицом, равным образом не способна в полной мере заменить институт субсидиарной ответственности перед кредиторами должника в банкротстве, поскольку не содержит механизмов, уравнивающих стороны в вопросе возможности представления доказательств.

Юридическая природа субсидиарной ответственности

Структура оснований ответственности контролирующих должника лиц (Далее – КДЛ    ), согласно Главе III.2. Федерального закона «О несостоятельности (банкротстве)» от 26.10.2002 № 127-ФЗ (Далее – ЗоБ).

1) Судебная практика исходит из деликтной природы субсидиарной ответственности в банкротстве. Соответствующую правовую позицию сформулировал ВС РФ в п. 2 Постановления Пленума от 21.12.2017 № 53 «О некоторых вопросах, связанных с привлечением контролирующих должника лиц к ответственности при банкротстве» (Далее – ПП ВС РФ № 53)[1]. Равным образом ВС РФ ссылается на конкретные нормы Главы 59 ГК РФ (например, п. 21, абз. 1 и 3 п. 22 ПП ВС РФ №53).

Вместе с тем воплощение в отечественном правопорядке в норме ст. 1064 ГК РФ идеи генерального деликта обуславливает вопрос о целесообразности введения субсидиарной ответственности в банкротстве как самостоятельного института, опирающегося на начала деликтного права, но отличающегося выраженной прокредиторской позицией.

Весьма неоднозначным представляется и вопрос о концептуальной возможности рассматривать институт субсидиарной ответственности как специальный деликт.

2) Некоторые основания «иной» ответственности КДЛ в банкротстве, предусмотренные Главой III.2. представляют собой заимствование конструкций, предусмотренных ГК РФ. Так, норма ст. 61.20 выступает «дублером» нормы ст. 53.1. ГК РФ.

Представляется необходимым отметить сформулированную в п. 20 ПП ВС РФ №53, согласно которой разграничение применения ст. 61.11 (субсидиарной ответственности деликтной природы), которая является ответственностью перед кредиторами, и ст. 53.1 ГК РФ («иной» ответственности, природа которой остается дискуссионной[2]), которая вступает ответственностью перед самим юридическим лицом, осуществляется в зависимости от степени интенсивности негативного влияния на финансовое состояние должника. Таким образом, одни и те же действия КДЛ могут влечь ответственность по совершенно различным нормам в зависимости от исключительно количественных характеристик их последствий.

При всей определенной несистемности актуального регулирования, вызывающего обоснованные вопросы о том, не выступает ли субсидиарная ответственность «дублером» Главы 59 ГК РФ, тем самым приводя к излишнему умножению сущностей, подход законодателя на данном этапе развития отечественного правопорядка может быть оправдан тем, что Глава 59 ГК РФ, не претерпев существенных изменений с момента принятия ГК РФ, представляется несколько архаичной, не способной без специального регулирования эффективно защитить нарушенные права и законные интересы в сложной, комплексной совокупности правоотношений, складывающейся в рамках института несостоятельности.

Ст. 53.1 ГК РФ, будучи эффективной при привлечении контролирующих лиц к ответственности перед самим юридическим лицом, равным образом не способна в полной мере заменить институт субсидиарной ответственности перед кредиторами должника в банкротстве, поскольку не содержит механизмов, уравнивающих стороны в вопросе возможности представления доказательств.