соединяя увлечение с меркантильными соображениями,

недостаточно чу­ток к людям, раздражителен,

непоследователен в своих убежде­ниях, не способен их отстаивать,—

а кончается идейным и нрав­ственным отступничеством, полной духовной деградацией.

Но наверняка найдутся учащиеся (в случае нужды им помо­жет педагог), которые увидят, что гибнет в Ионыче человек, призванный, как думала Екатерина Ивановна, служить народу, помогать страдальцам: он утрачивает прежде всего человеко­любие. И в этом основа его нравственного падения. Желтые и зе­леные бумажки, а не облегчение человеческих страданий, стали целью его деятельности. Грубость, раздражительность н бесце­ремонность Ионыча, как и его ожирение, собственные дома, его тонкий и резкий голос, его тупая, бессмысленная речь («Это вы про что? А? Кого?») — все это внешние проявления омертвевшей души, лишенной человечности и сострадания.

Теперь он вполне свой среди «мертвых душ». Теперь он, несмотря на свою нелюдимость, раздражительность, тяжелый ха­рактер, уже не пугает обывателей. И его перестали звать «по­ляк надутый», а зовут по-родственному — «Ионыч».

Итак, ответ на вопрос о том, кто виноват в том, что «не со­стоялась» любовь, оказался не так-то прост.

Виновата среда? Конечно. Она мельчила, опошляла человече­ские чувства. Воспитание в семье Туркиных не могло не вну­шить Котику легкомыслия, необоснованных претензий и т. п.

Виновата Екатерина Ивановна? Отчасти виновата. Более всего, пожалуй, в том, что не сумела найти серьезных интересов в жизни. Винить же ее за то, что она отказала Дмитрию Старцеву, не приходится.

Виноват Ионыч? Без сомнения. Его нравственная слабость, трусость загубили любовь еще в самом начале, а стремительное опошление довершило губительный процесс,— оно отразилось и на судьбе Екатерины Ивановны.

!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Ведь судьба Ионыча могла повернуться и по-иному. Да, это средний человек, добрые задатки его неглубоки, светлые мысли нестойки. Но ведь мог произойти процесс их углубления, упро­чения. Почему этого не произошло?

Чехов, как всегда, тонко, почти незаметно подчеркивает в своем герое одну внешне малозначительную, а на самом деле решающую чёрту: Ионыч все жаловался, все только жаловался.

«С нею он мог говорить о литературе, об искусстве, о чем угодно, мог жаловаться ей на жизнь, на людей...» И это еще в самом начале его работы в С. Немного позднее: «И жаль было своего чувства, этой своей любви, так жаль, что кажется, взял бы и зарыдал или изо всей силы хватил бы зонтиком по широкой спине Пантелеймона».

А еще через четыре года, в момент последнего душевного движения, «ему вдруг стало грустно и жаль прошлого... Огонек все разгорался в душе, и уже хотелось говорить, жаловаться на жизнь...». Вот в этом-то беда и одновременно вина Старцева.

Чехов в этом письме говорит, что не верит в интеллиген­цию — «лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую», не верит «даже тогда, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр».

Чехов, как известно, не видел иных, уже вполне реальных об­щественных сил, которые были способны перестроить Россию, не представлял себе исторической роли пролетариата. Но он проницательно видел предательство либеральной интеллигенции, он приветствовал деятельность тогда еще действительно немно­гих людей, будивших общественное самосознание, он сам был активнейшим среди таких людей — и в этом его великая заслуга.

Творчество Чехова готовило почву для борьбы с либе­ральным ренегатством, учило различать идейную и нравствен­ную деградацию в самых обычных человеческих судьбах, про­буждало отвращение к духовному отступничеству, будило об­щественную активность.

Материальное благополучие не кажется уже столь привлекательным как прежде. Оказывается, гораздо важнее любовь, дружба, высокая цель в жизни. По-новому осознаются слова А.П. Чехова: “Человеку нужно не три аршина земли, не усадьба, а весь земной шар, вся природа, где на просторе он смог бы проявить все свойства и особенности своего свободного духа”.