За лживое свиданье без объятий,

За то, что ты опять не вся моя»

Анатолий Смирнов

 

 

Над Чкаловкой

 

...Кто выше? Ну разве что Чкалов,

он даже выходит за кадр,

почти уже - всё, белла чао,

но тоже - запара запар.

 

Я сам подзавис в этом небе

(вообще-то конкретно завис).

В ступенях, наверное, щебень.

Вниз можно. Не хочется вниз.

 

На фоне - какие-то виды

животных из царства людей.

Не чуют они, гоминиды,

не видят удачи своей.

 

До фени - что видит фотограф.

Ты смотришь мне прямо в глаза!

До фени - сеанс без повторов,

билеты в большой кинозал.

 

Над Чкаловкой виснем. Смешно так.

Сойдёт... скоротать вечерок,

ведь нет у меня кроме фоток

из жизни твоей ничего.

 

 

«Разделяла суетность и вечность,

Как мечом, ревнивая любовь!»

 

Анатолий Смирнов

 

Нео-недо

 

В республиках союза увлечённостей

расстрельно я гражданок ревновал -

в порядке государственной никчёмности:

союза нет, период миновал.

 

Свободно-островные территории -

где я любил... швырять песком свобод -

нашли себя под водами истории,

и всё былое - в толще этих вод.

 

Меня там ненавидят. Либо рады мне,

когда я приплываю на часок -

узнать, какими правдами-неправдами

подводно-островной живёт песок.

 

Безбрежный океан. Знамёна съедены -

пираньями, за красные цвета.

А мы живём... с тобой. Живём соседями -

хозяевами лодки и плота.

 

На лодке восемь буковок, "Семейная",

и в ней, как шепчет кит, не только ты.

А рядом - нео-недо-разумения.

Такие разве делали плоты...

 

Но самое смешное - вы там с вёслами,

а я тут разогнался без шеста,

вы впрок ориентированы звёздами,

а мне видна одна всего звезда.

 

Хотя она - из вашего созвездия.

Но что мне делать, свет моих очей?

Бросался на акул! И вновь на месте я.

Его-моя, терпи, я твой-ничей.

 

А самое серьёзное, что ревности

плавсредства моего не загубить,

губительница - там, в глубокой древности...

Люблю тебя. Желаю - вам - любить.

 

 

«Есть в любви непонятные силы...»

 

Анатолий Смирнов

 

На сине-белом и чёрно-звёздном

 

Устали небо на руках

держать атланты,

ушли, земное обругав,

ушли от мантры,

нашитой наспех там и тут

поверх молитвы.

Они обратно не придут.

Нет, не обидны,

законны - глыбы-облака

на годы фантов.

Но... на твоих уже руках

дела атлантов.

Стоишь, босая, на песке,

и небо держишь,

воссоздавая в лампе свет -

в перегоревшей,

мне показалось, навсегда:

привычно это.

Но почудеснее - звезда

дневного света.

Как много воздуха, воды,

песка... под небом,

и облака тобой горды

на сине-белом.

Кометной ниткой о тебе -

на чёрно-звёздном

строчит идеи кутюрье

для бренда "Космо".

 

***

 

Мне незачем летать на самолётах:
мир виден и открыт как на духу,
включая производство злобомётов
к возне очередной за чепуху.

А кроме обезьяньего психоза
есть лето, приглашённое весной,
с морозом не рифмованная роза
и сто таких же в книжке записной.

Разнятся полушария на гонор -
я там, где потеплело, мне везёт,
мне пишется сегодня без жаргона,
закрыть бы только грудью злобомёт.

Но незачем пронзать собой пространства
и незачем дырявить времена -
я между ними, с крыльями форзаца,
с одной строкой: "Ты тоже мне видна".

Под левое крыло налили клея,
а правое свободно и бело -
летай на нём куда угодно, фея,
не ведая, что ты - второй пилот.

 

 

***

 

Я могу проснуться в кресле,
как Науменко почти
и, зевнув почти как Пресли,
новый день изобрести.

Я могу почистить зубы,
разжевав до пасты хлеб
и, не лазая в ютьюбы,
присмотреть духовных скреп.

Я могу легко об джинсы
наточить себе станок,
не спонсируя франшизы
бога бритых лиц и ног.

Я могу намять картошки,
взяв бутылочку ноль пять -
нет, пустую, котик ёшкин,
дабы зря ей не стоять.

Я могу погладить шмотки
хоть кастрюлей, хоть ковшом.
Нет, вчера не пил я водки,
пил дешёвенький "Боржом".

Я могу пойти на волю,
подкалымить где-нибудь
или встретить друга Колю
и сначала отдохнуть.

Соловьи сластят не куцо,
но один таки свистит -
а могу ли я проснуться
и тебя изобрести?

Я отыгрываюсь будто -
мол, ты много лет моя.
Жаль, мой сон, где я как Будда -
не Тибет для соловья.

 

 

Дезермир

Нарисованный мир
за спиной у тебя
не дымит, как дымил,
просит рифму-тимьян.

Там деревья, цветы,
там старинный декор,
никакой суеты,
даже мне там легко.

И чем ближе к тебе,
тем листва зеленей -
я поставил тире,
но не трону корней.

Из-под кроны мужик
на твою смотрит грудь.
Прибалдел, не жужжит.
Я могу его пнуть.

Если я его пну -
нарисованный мир
спросит рифму-войну,
задымит, как дымил.

А рука на бедре
не обронит кольца -
так что после тире
дезермирство бойца.

Ты бушуешь во мне,
мой неначатый бой.
Я не тронул корней.
Я любуюсь тобой.

 

Шалашный чопик

Съесть тарелку-полторы пельмешей,
выпить водки, закурить, плюнуть под ноги,
усмотреть принцессу: "О, леди Джейн!",
и забить принцессе гвоздь в тайной комнатке.

Вроде норма, вроде - "чем не мужик",
правда гвозди распродали строителям,
не дают рабочих сил пельмеши,
а принцессам тайный быт оскорбителен.

Я хозяин цеха "Ethical Food",
по-английски - потому что всемирного,
и мои продукты силу - дают,
сам отъелся бы, пока всё не минуло.

Мне, строителю, достало гвоздей,
не курил бы и не пил на объекте я,
но моя зазноба спит, кто-то с ней.
Снов-основ, нежадных солнц, долголетия!

Значит, самый актуальный объект -
согревающий момент отчуждения.
...Я не видел, что у них на обед,
не моя забота - их сила трения.

Благодарен я мирам леди Джейн
за незнание своё о подробностях
построения чужих шалашей
из хитов продаж хозмага над пропастью.

Не всегда экологично тепло,
не всегда бетонный рай деградирован,
не всегда объект любви - НЛО,
не всегда любовь победная - Пиррова.

 

О. Н.

– Система «Любовь», оператор Надежда,
могу ли я чем-то помочь?
– А что, вы мне в силах – помочь?
– Ну конечно.
– А что, без отделов и почт?
– Наверное, да. В чём возникли проблемы?
– Тариф... Я же брал безлимит,
читал о гарантиях вашей системы...
А Ленка моя не звонит...
– Скажите ваш номер с проверочным словом.
– Четыре четвёрки. Футбол.
– Момент. Я смотрю... В вашей области сломан
приёмник терпических волн.
– Приёмник... не башенка это такая?
– Да.
– Я же его и сломал...
– Зачем же?
– Так – змию, дурак, потакая,
нетрезвым ведя самосвал...
– Проблема понятна. Причина известна.
Приёмник должны починить.
Тариф оставляем?
– Да. «Вера». Железно.
Я... Я постараюсь... не пить...
– Могу ещё чем-то помочь?
– Нет, спасибо...
Хотя... а починят – когда?
– Возможно и так, что быстрей, чем где-либо,
возможно – застой на года.
И это зависит от многих нюансов,
а также зависит от вас.
Всего наилучшего в новых сеансах.
Надёжных терпических баз!

 

 

***

 

"Нет любви, люди, трахайтесь!"
Всех забот, всех делов!
Нет любви. Соль и сахар есть.
И, конечно, белок.

Нет любви, люди, радуйтесь,
вам не надо страдать -
не сближаться вам, крадучись,
от искры не взлетать.

Нет любви, бога тоже нет,
ибо око неймёт,
хоть обязан горошине
завстручком сдать отчёт!

Не обязан, по сути-то,
документы сданы,
c t-критерием Стьюдента
и строкой новизны.

Но попробуй горошине
в темноте доказать,
что любовь - то хорошее,
с чем не страшно взлетать.

Что любовь - то горящее,
в чём не больно пропасть...
Люди любят горячее,
если курочка - айс.

Размножается мракопись
в еле тёплых сердцах.
"Нет любви, люди, трахайтесь,
мрак-н-ролл, рок-н-трах!"

 

***

 

Анька, слова мои тонут в мусоре
и в глубине кумутканьих глаз...
Карма. Наказан. Швырялся музами.
Понято, принято, в самый раз.

Анька, слова мои блещут золотом,
только нет пробы ни на одном.
Хочешь, мой призрак, позднее, шёпотом, -
выкупит их как дешёвый лом?

Анька, слова мои лягут кладами,
главный ломбард - на байкальском дне,
поздно метаться, "не надо", "надо" ли -
всё изметалось во мне и вне.

Анька, слова мои - груз кораблика,
хлам, надмосковно-бурятский срам,
хоть и в солёных прозрачных капельках,
белое золото тоже... сдам.

Анька, слова мои тонут в мусоре
и в глубине кумутканьих глаз,
в общем-то, схожих с любыми грустными,
кроме, по счастью, твоих - о нас.

 

***

 

А ты меня, молчунья, навестишь,
когда я стану старым, если стану?*
Бывает ли тепло в домах без крыш -
зимой, не от буржуек и не спьяну?

Навряд ли навестишь, не Тютчев я,
и лет мне - восемнадцать-крестик-двойка,
лета пускают в яблоко червя,
"медово" заменяется на "горько".

Треть яблока - ещё не урожай,
и целое, и два... Я не пропащий!
Но ты свои запасы умножай,
сорта пусть попадаются послаще.

А мне назначат пенсию - тепло
от этих и других четверостиший.
Опять зимой мело - не замело,
опять весна яснее, чем под крышей.

 

 

Любовь восемнадцатилетнего Тютчева к юной красавице Амалии Лерхенфельд (будущей баронессе Крюденер) отражена в его известном стихотворении «Я помню время золотое…» Тютчев был влюблён в «младую фею», которая не ответила ему взаимностью, но навестила поэта на склоне его лет. Именно ей посвящено его стихотворение «Я встретил вас, и всё былое», ставшее знаменитым романсом на музыку Л. Д. Малашкина

 

ИСТОРИЯ И ЛИЧНОСТЬ

 

«Всё больше нас влечёт во время оно...»

 

Анатолий Смирнов

 

Двагодамыслие

 

 

Он сослан был за вольнодумство,

но стал ещё свободней здесь,

где смог найти – не обмануться –

себя, как должен был обресть.

 

Его оставили родные,

иной бы спёкся и поник,

а этот бил и бьёт поныне

ключами здесь рождённых книг.

 

Свершил одно, другое начал,

измерил солнце и пятак,

светился – так или иначе,

темнел – иначе или так.

 

Дышал, смакуя вдохновенье,

и что воздушнее всего –

запомнил чудное мгновенье...

Два года стоили того.

 

Не потому ли возвращался

он сам в Михайловское, в клеть –

перед надзорной цифрой часа

опять на чудное смотреть?

 

 

«Мир всем отцветшим георгинам

и отсвиставшим соловьям!..

Уж скоро сам я стану глиной

на радость почкам и корням»

Анатолий Смирнов

 

Быстрый воин

 

А. М.

 

Непревзойдённый полководец –

ты всё, что мог, завоевал,

всё, в том числе отдельный оттиск,

а то и полностью журнал.

 

Журнал замеченных событий

для еле видящей толпы,

тебя вовеки не забыть ей,

ты брал её... но толк-то был?

 

Тебе припишут больше крови,

чем ты фактически пролил,

припишет каждый, кто виновен,

кто сам купается в крови.

 

Тебе припишет больше славы

всяк тот, кому рабы под стать.

Мир гоминид, на разум слабый –

себя продолжит побеждать.

 

А я умерил аппетиты,

делился опытом с толпой,

но мне сказали: «Да иди ты».

Бог с ними... с нами... и с тобой?

 

Чего хотел ты, быстрый воин,

скача за временем седин?

Однако ты уже спокоен,

с врагами лютыми един.

 

 

«Хлеб и мясо на столе, мех и кожа на плечах,

шаг тяжёлый по земле, очи милые в очах –