По пути Остапа. Я – художник

Как я уже говорил, «Сеченовец» – это спортивно-оздоровительный лагерь нашего 1-го Меда на Чёрном море. Он находится на территории Краснодарского края, километрах в 70-ти от Туапсе, рядом с посёлком Лермонтовка. Ещё дальше по побережью, через 6 километров, расположен небольшой городок Джубга.

Чтобы попасть в лагерь по путёвке, надо было озаботиться этой проблемой чуть ли не сразу после Нового года. До меня же дошло, что неплохо бы съездить разок в этот знаменитый «Сеченовец», лишь к маю месяцу.

Осознав эту мысль, я поделился ею с супругами Павловыми – Павлом и Татьяной. (Пытаться о чём-либо говорить лишь с одним из супругов было совершенно бесполезно: завидев подобную попытку, вторая половина немедленно воссоединялась с первой. Поэтому, чтобы не повторяться, лучше было сразу начать с воссоединения, а уж потом излагать суть дела.) 

 Пашка был близок к профсоюзной верхушке факультета, заведовавшей путёвками. А я, если читатель помнит, год назад был провозглашён духовным отцом их новорождённого сына. И хотя своими обязанностями я манкировал, это пока извинялось малостью моего подопечного; присвоенный же мне титул обязывал Пашку что-то предпринять. Поэтому я был уверен, что мой вопрос он как-нибудь да решит.

И, действительно, вскоре он позвал меня на встречу с комиссаром лагеря, преподавательницей кафедры судебной медицины Мариной Евгеньевной Черкасовой.

– Вот что, Коля, – сказала она, зная меня ещё как своего недавнего студента. – Путёвку сейчас уже не достать. Но есть возможность поехать в лагерь бесплатно – штатным сотрудником. Ты рисовать умеешь? Нам нужен художник.

Я вздрогнул. Все пять лет института я тщательно скрывал тот факт, что в школьные годы был чуть ли не главным оформителем класса, художником (и автором) всех стенгазет, а также рукописных сборников стихов, красовавшихся на выставках локального масштаба, и даже рисовал декорации к спектаклю. Я так искренне убеждал всех в своём неумении рисовать, что и сам глубоко в это поверил.

Да, по правде говоря, я и в школе умел не рисовать, а перерисовывать. И хотя достигал при этом большого сходства, всё же это не было подлинным рисованием.

А в институте у нас главным оформителем числился как раз Пашка Павлов – тот самый, что сидел сейчас рядом со мной и Мариной Евгеньевной.

– Но я не умею рисовать… – растерянно повторил я свою легенду, которая уже почти стала былью.

– Да там и рисовать-то практически не придётся, – успокоила меня Марина Евгеньевна. – А если что, -– Павел поможет. Правда, Паша?

– Да, конечно, помогу! О чём речь?! – поддакнул Пашка, который с женой ехал в «Сеченовец» по путёвкам.

И я, успокоенный и обрадованный, согласился войти в будущий штат второй смены лагеря в качестве художника. И всё последующее время – с мая по июль (включившее окончание семестра, экзаменационную сессию и военные сборы) – оставался на этот счёт совершенно безмятежным.

Точно так же безмятежно в первых числах августа после долгой дороги (сутки с половиной – на поезде, затем ещё два утомительных часа на автобусе по извилистым горным трассам), но в окружении очень приятной компании, подходил я к шлагбауму перед территорией лагеря. У шлагбаума стоял и лично приветствовал новоприбывших начальник лагеря Е.А. Таламбум.

Заметив меня, он очень оживился:

– А, художник приехал! Очень вовремя! Много работы! Быстренько устраивайся и приходи в штабную палатку.

Вся моя безмятежность мгновенно улетучилась. Какая работа?! Ведь говорили, что всё – чисто условно! Я почувствовал, что повторяю путь великого комбинатора – Остапа Бендера, который тоже, не умея рисовать, устроился художником на агитационный пароход. Но он-то это сделал сознательно, из-за стульев с бриллиантами! Обаятельный, но мошенник! А теперь подумают, что и я – мошенник! Причём, не станут задумываться об обаянии.

Да, к тому же, насчёт бриллиантов, точнее, насчёт их притягательного сияния… И тут уже не всё однозначно: буквально со вчерашнего дня у меня тоже появились похожие основания любым способом остаться в «Сеченовце»: мою жизнь вдруг осветил разгорающийся свет ещё большей притягательной силы, чем у бриллиантов. Источником этого света была шедшая сейчас со мной невысокая спутница, приветливо поздоровавшаяся с Таламбумом. Манящее сияние исходило от неё и здесь, и его не мог не увидеть только слепой.

Я с надеждой оглянулся на шедших следом супругов Павловых. Но они, вроде как, ничего не услышав и не заметив, спокойно проследовали отдыхать.

И мне ничего не оставалось, как подтвердить, что да – я художник и готов к исполнению своих профессиональных обязанностей. А потόм – всю смену пόтом доказывать, что ем горький хлеб художника не зря.

Бόльшую часть каждого дня я проводил на своём рабочем месте – в штабной палатке. Все свободные люди, включая Павловых, отправлялись после завтрака на песчаный пляж, купались и нежились на солнце; я же плёлся к своим кисточкам и баночкам с красками.

Что же касается манящего сияния… – Это в одной фразе не скажешь. Об этом я попробую рассказать попозже. То вылилось в драму, затянувшуюся на целый год. И мне надо собраться с силами, чтобы изложить всё достаточно ясно и точно.

Поэтому начну пока с фона, начну с описания сцены, подмостков и интерьера.

Первым делом – о своём скорбном труде на ниве изобразительного искусства. Действительно, что за произведения создавались мною упомянутыми кисточками и красками?

Прежде всего, лозунги для столовой – дидактического, нравоучительного и просто полезного содержания. Трудно представить, какую бездну мудрости вмещали эти изреченья. Многие из них, к сожалению, уже ушли из моей памяти; то, что осталось, – лишь бледная тень:

«Не вынимай мух из супа – это неприятно окружающим»;

«Если еде не хватает остроты, возьми еду из тарелки соседа»;

«Без пищи можно прожить месяц, а с пищей можно не прожить и дня!»

Вот такие бодрящие лозунги.

Второе направление моей «изобразительной» деятельности – создание киноафиш. Примерно через день вечером в лагере показывали тот или иной фильм.

Не знаю, как сейчас, а в те времена любой уважающий себя кинотеатр имел штатного художника. Который должен был как можно «вкуснее», как можно красочней представить очередной фильм. Пусть фильм – сплошная галиматья. – Тем более надо было нарисовать такую картинку, а название написать такими буквами, чтобы у каждого прохожего ноги непроизвольно замедлили свой бег, а потом неудержимо понесли его к кинотеатру и усадили в зрительское кресло. И пусть себе тогда разбирается, чтό ему крутят – шедевр или галиматью.

И вот киноафиши и были моей главной слабостью. Написать текст (лозунг, название фильма) – это я ещё мог. Но нарисовать зажигательную картинку превосходило мои способности. Иногда мне помогал в этом один парень – прирождённый художник. Точнее, не он мне, – а я ему помогал. Он, подобно Леонардо, лёгкими небрежными штрихами набрасывал контуры картинки, а я, как старательный подмастерье, делал всё остальное.

Наконец, третье занятие привлекало множество посетителей. Это наляпывание картинок на майки всех желающих. Картинки были нескольких вариантов – от простых текстов вроде «Сеча-73», «Фиг вам» и «Ну, больной, погоди!» до сложных изображений неизвестно чего.

Правда, моё участие здесь уже было, в основном, организующим и направляющим. На всё были заготовлены картонные трафареты, так что посетители получали из моих рук нужную картонку и краски. Здесь же, в штабной палатке, высунув от старания языки, они замазывали краской прорези в трафарете и, крайне удовлетворённые, уходили, рассыпаясь в бесконечных благодарностях в мой адрес.                   

Тáк вот всегда и бывает: больше всего благодарят за то, к чему приложил меньше всего сил.          

Но и без посетителей я не оставался бы в штабной палатке наедине со своим крестом. Здесь стоял телефонный коммутатор, а при нём по очереди дежурили двое студентов из отдыхающих – в основном, всё-таки студенток. Но я их почти не замечал, а если замечал, то не различал.

Потом многие говорили, что знают меня благодаря своим дежурствам на коммутаторе – однако я никого не помнил. Поскольку с первых дней попал под притягательную власть сияния той самой невысокой особы.