Поразившее его подобно громовому удару

 

Я направился в свой трактир, где, встретив двух приятных собеседников,

пообедал и просидел с ними за столом до начала комедии. Затем мы

расстались. Они пошли по своим делам, а я побрел в театр. Замечу

мимоходом, что у меня были все основания для хорошего настроения: моя

беседа с кавалерами носила самый веселый характер, а фортуна улыбалась

мне, как никогда. Между тем меня разбирала тоска, от которой я не мог

отделаться. Пусть говорят после этого, что человек не предчувствует

угрожающих ему несчастий.

Как только я заглянул в артистическую, ко мне подошел Мелькиор Сапата и

шепотом пригласил следовать за собой. Он отвел меня в один из уединенных

уголков театра и обратился ко мне с такою речью:

- Сеньор кавальеро, считаю своим долгом сделать вам весьма важное

сообщение. Вы, конечно, знаете, что маркиз де Мариальва сперва увлекся

моей супругой Нарсисой; он даже назначил день, чтоб отведать моего пирога,

но хитрая Эстрелья расстроила это свидание и сама пленила португальского

сеньора. Вы понимаете, что комедиантка не выпустит такой добычи с легким

сердцем. Моя жена не может этого простить и способна на любую месть. На

ваше несчастье, ей как раз представился хороший случай. Вчера, как вы

помните, наши театральные служители сбежались посмотреть на  вас.

Подсчикатель свеч заявил кой-кому из труппы, что он вас узнал и что вы

такой же брат Эстрельи, как он сам.

Сплетня, - продолжал Мелькиор, - дошла сегодня до ушей Нарсисы, которая

не преминула порасспросить ее автора, а тот подтвердил ей сказанное. По

его словам, он знавал вас в то время, когда вы были лакеем у Арсении, а

Эстрелья под именем Лауры служила у нее же в Мадриде. Моя жена,

обрадованная этим открытием, уведомит обо всем маркиза де Мариальва,

который должен сегодня вечером быть в театре. Примите это к сведению, и

если вы на самом деле не брат Эстрельи, то советую вам по дружбе, а также

в память нашего старинного знакомства, позаботиться о своей безопасности.

Нарсиса, которая требует только одной жертвы, позволила мне уведомить вас

об этом, дабы вы успели поспешным бегством предупредить могущие произойти

роковые события.

Ему не к чему было распространяться далее на эту тему. Я поблагодарил

за предупреждение гистриона, легко догадавшегося по моему испуганному

виду, что я не стану уличать во лжи подсчикателя. И, действительно, у меня

не было ни малейшего желания нагло упорствовать. Я даже не подумал зайти

на прощание к Лауре из опасения, как бы она не заставила меня разыграть

нахала. Не могло быть сомнений, что такая прекрасная комедиантка, как моя

сестрица, сумеет выпутаться из затруднительного положения, но для себя я

предвидел неминуемую кару и не испытывал такой влюбленности, чтоб презреть

опасность. Все мои помыслы были направлены только на то, чтоб убежать со

своими пенатами, т.е. пожитками. Я исчез из гостиницы в мгновение ока и

распорядился молниеносно вынести и переправить свой чемодан к погонщику

мулов, который должен был в три часа поутру отправиться в Толедо. Мне

хотелось тотчас же очутиться у графа Полана, дом которого казался мне

единственным надежным убежищем. Но до него было еще далеко, и я с трепетом

думал о том, что мне предстоит провести немало времени в этом городе, где,

быть может, меня начнут разыскивать в ту же ночь.

Тем не менее, я отправился ужинать в свой трактир, хотя испытывал не

меньшее беспокойство, чем должник, знающий, что альгвасил гонится за ним

по пятам. Не думаю, чтоб съеденная мной в этот вечер пища дала надлежащий

питательный сок моему желудку. Став жалкой игрушкой страха, я вглядывался

во всех входящих и дрожал от ужаса всякий раз, как обнаруживал

какую-нибудь подозрительную физиономию, каковое не редкость в таких

местах. Отужинав в непрестанной тревоге, я встал из-за стола и вернулся к

погонщику, где улегся на свежей соломе в ожидании отъезда.

Смею сказать, что в эту ночь терпение мое подверглось тяжелому

испытанию. Меня осаждали тысячи неприятных мыслей. Всякий раз, как мне

удавалось вздремнуть, я видел взбешенного маркиза, который полосовал

прекрасное лицо Лауры и производил в ее жилище полный разгром или

приказывал своим челядинцам бить меня палками до смерти. Тут я просыпался,

и пробуждение, обычно столь приятное после кошмара, становилось для меня

мучительнее, чем самый сон.

К счастью, погонщик избавил меня от этого тягостного состояния,

объявив, что мулы поданы. Я тотчас же вскочил на ноги и, благодарение

богу, выехал, наконец, из города, навсегда излечившись от любви к Лауре и

от хиромантии. По мере того как мы удалялись от Гренады, у меня

становилось спокойнее на душе. Я вступил в беседу с погонщиком, хохотал по

поводу нескольких забавных историй, которые он мне рассказал, и незаметно

утерял всякий страх. В Убеде, где мы ночевали после первого перегона, я

заснул мирным сном, а на четвертый день мы прибыли в Толедо.

Первым делом я спросил, где живет граф Полан, и отправился к нему в

полной уверенности, что он не позволит мне остановиться нигде, кроме как у

него. Но счет сей сделан был без хозяина. В палатах оказался только

привратник, сообщивший мне, что его господин выехал накануне в замок

Лейва, так как оттуда пришло известие об опасной болезни Серафины.

Я этого не ожидал. Отсутствие графа несколько омрачило мое пребывание в

Толедо и побудило меня переменить свое намерение. До Мадрида было

недалеко, а потому я решил отправиться туда. Мне казалось, что я сумею

сделать карьеру при дворе, где для этого, как мне говорили, вовсе не

требуется быть непременно гением. На следующий день я воспользовался

лошадью, возвращавшейся порожняком, и таким способом добрался до столицы

Испании. Меня влекла туда сама фортуна, предназначавшая мне более важные

роли, чем те, которыми она до сих пор меня наделяла.