Социальное значение милостыни

Но, по мысли святителя, значение милостыни сферой индивида не ограничивается. Златоуст дает нам удивительное по своей полноте и глубине разъяснение пути милостыни не только для отдельного челове­ка, но и для всего человечества.

Вернем­ся к признакам подлинной милостыни: ее должны творить все, давать всем и отдавать всё. Казалось бы, все это вмещается в традиционные рамки строгой православной аскетики. Но давайте представим, что все эти требования выполнены, представим, что все отдали всем все. Что же произойдет? Иоанн Златоуст вполне определенен. Для него результа­том будет… христианская община, подобная первохристианской Иеруса­лимской общине, где торжествует принцип общения имуществ. Именно там реализуются упомянутые “все, всем и все”. Говоря о Иерусалимской об­щине Златоуст пишет:

“ Таков плод милостыни: чрез нее упразднялись перегородки и пре­пятствия, и души их тотчас соединялись: “у всех их бесердце и душа едина ” /XI:880/.

И святитель с восхищением и даже удивлением замечает, что в да­нном случае милостыня преображается в более высокую добродетель – благодатное общение имений:

“ Как в доме родительском все сыновья имеют равную честь, в та­ком же положении были и они, и нельзя было сказать, что они питали других; они питались своим; только удивительно то, что, отказавшись от своего, они питались так, что, казалось, они питаются уже не сво­им, а общим ” /IX:110/.

Потому-то Златоуст так высоко и превозносит эту общину, что она возникла закономерно, как благодатная реализация заповеди Христовой о милостыне. Потому-то так высоко превозносит святитель милостыню, что она является подлинным путем к совершенству, причем не только личному, но и общественному. По этому поводу Экземплярский замечает: “Милостыня, таким образом, оказывается общеобязательным путем к ув­рачеванию человечества от имущественного неравенства ” /9:202/.

Однако следует особо подчеркнуть, что превознося милостыню, святитель отнюдь не считает ее универсальной панацеей от всех социальных бед. Милостыня не всесильна. Например святитель замечает:

“Уврачевать милостыней в соответствующей мере то зло, которое нанесено любостяжанием невозможно. Если ты отнял у кого обол, то тебе мало уже обола, чтобы посредством милостыни залечить рану, нанесенную любостяжанием, но потребен талант. По закону, пойманный вор должен возвратить вчетверо больше украденного им. Ни хищник хуже вора. Он должен возвратить в десять раз больше похищенного. Впрочем и тога он только получит отпущение в своей неправде, но не насладится плодами милосердия” /VII:543/.

Милостыня для святителя не совершенство, но инструмент исправления несовершенства. Святитель подчеркивает это следующим фрагментом:

“ Сделаем душе золотое ожерелье, то есть милостыню, доколе мы здесь. Ибо когда пройдет сей век, тогда уже не будем творить ее. Почему? Потому что там нет бедных, там нет денег, там нет нищеты. Пока мы дети, не лишим себя сего украшения. Ибо как с детей, достигших мужеского возраста, снимают прежний наряд, и надевают на них другой: так и с нами. Там милостыня будет уже не из денег, а какая-то другая, гораздо большая. Посему, чтобы нам не быть без той, постараемсясею украсить душу ” /XI:222/.

Если бы милостыня была абсолютным совершенством, предназначенным для исполнения всегда, то она оставалась бы и в Царстве Небесном. Но там материальная милостыня уже не нужна, ибо «там нет бедных, там нет денег, там нет нищеты». Там Формы любви будут другими – человек как бы вырастает из милостыни, как из детских одежд.

Впрочем, говоря о сборе пожертвований в Иерусалимской общине, святитель постоянно упоминает, что вырученные от продажи имения деньги приносились к ногам апостолов. Это – уже не обычная, неупоря­доченная милостыня, а новая, высшая форма жертвы, где Церковь стано­вится и организатором сбора и распорядителем материальных благ:

“ Так как они не смели отдавать в руки (апостолов) и не с над­менностью отдавали, но приносили к ногам их предоставлялиим быть распорядителями и делали их господами, так что издержки делались уже как из общего имения, а не как из своего ” /IX:113/.

В случае Иерусалимской общины количество как бы переходит в ка­чество: милостыня, которая обычно важна лишь длядающего, оказывает­ся столь щедрой, всеохватывающей и организованной, что переходит в благодатное общение имуществ. Здесь, помимо решения личных нравс­твенных проблем, связанных с зависимостью от имения, решается еще и социальная проблема избавления от нищеты. Человек в таком обществе одновременно и не обладает собственным имением (добровольно беден), и в то же время недобровольная бедность побеждена общением имуществ. Это-то и приводит в такой восторг святителя. Отталкиваясь от факта наличия частной собственности, этот путь, по мысли Иоанна Златоуста, должен изнутри привести к разрушению частнособственнических безбла­годатных отношений и созиданию подлинно христианских любовных отно­шений между людьми, экономической основой которых является общение имуществ /40/.

Итак, милостыня, является не только способом обретения личного совершенства, но и путем к социальному христианскому идеалу. Однако,

– подчеркнем это еще раз, – это путь не внешних реформ, а внутренн­его преодоления несовершенства общества необычайным возрастанием дел милостыни и благотворительности, иначе говоря, – путь возрастания христианской любви в мире. Здесь еще раз уместно вспомнить слова святителя о Иерусалимской общине: “ любовь ли родила нестяжание, или нестяжание – любовь? Мне кажется, любовь – нестяжание, которое ук­репляло ее еще больше “. Любовь – первична, формы же общежития – вто­ричны. Но формы вовсе не должны остаться застывшими – их изменение, по Златоусту, и естественно, и даже необходимо ради укрепления люб­ви.