Путаница между стилистической и богословской редакцией

Из всех перечисленных до сих пор ошибок эта — наиболее распространенная. Подавляющее большинство расхождений между евангельскими параллелями сводится к незначительным лексическим вариантам, которые можно объяснить стилистиче­скими, а не высоко теоретическими соображениями. Разумеет­ся, любому изменению слова или выражения можно приписать богословское значение, но было бы крайне рискованно искать здесь ключ к изначальному замыслу евангелистов. Приведем два примера из многих десятков.

1. Мф 21:39/Лк 20:15; ср.: Мк 12:8. Большинство комментаторов полагают, что Матфей и Лука изменили ту последовательность глаголов, какая была в притче о злых виноградарях у Марка, при описании участи, постигшей сына, чтобы его судьба совпа­ла с историческими подробностями гибели Иисуса. У Марка сына убивают, а потом выбрасывают из виноградинка, а здесь — сперва выбрасывают, а потом убивают, подобно тому как Иисуса сперва вывели за стены Иерусалима, а потом распяли. Но ви­ноградник в притче означает не Иерусалим, а весь Израиль (см. ниже), а Иисуса казнили не за пределами его родной страны. Эта поправка Луки и Матфея кажется случайной, а не значимой.

⁵ ' Eduard Schweizer Zur Sondertradition der Gleichnisse bei Matthäus. Matthäus und seine Gemeinde. Stuttgart: Katholisches Bibelwerk, 1974, 98-105; Craig L. Blomberg The Tradition History of the Parables Peculiar to Luhes Central Section. Ph. D. diss., Aberdeen, 1982, 300-341.

Если, изменяя порядок слов, евангелисты и руководствовались какими-то соображениями, то соображениями стиля. В изложении Луки мы видим ряд штрихов, направленных на усовершенствование довольно топорного греческого Марка. Он выбросил излишнее «они взяли его» и превратил личную форму глагола в причастие (буквально: «выбросив его из виноградника, убили»). Тем самым более важное событие — смерть сына — выдвигается на первый план и превращается в кульминационный момент именно благо­даря тому, что о нем сказано в последнюю очередь⁵". Похожее изменение порядка слов у Матфея, не сопровождающееся грам­матическими исправлениями, возможно, указывает, что изме­нение порядка слов произошло еще в устной традиции или что какая-то версия этой притчи имелась в Q, но подтвердить эти гипотезы не в наших силах. Из столь незначительных изменений синтаксиса едва ли возможно делать далеко идущие выводы.

2. Лк 12:42; ср.: Мф 24:45. Притча о верных и неверных слугах передастся почти слово в слово у Матфея и у Луки. Почти все вариации ограничиваются подменой одного синонима другим или одной грамматической формы — другой. Однако двум таким заменам обычно приписывалось более существенное значение. В первой фразе притчи вместо обычного слова «слуга» или «раб» Лука употребляет более конкретное «управитель», а вместо про­шедшего времени — «поставил его над своим хозяйством» — фор­му будущего — «который поставит его».

По этой причине многие считали, что Лука ограничивает аудиторию притчи вождями христиан или даже двенадцатью апостолами, которые по своей руководящей позиции во главе ранней Церкви напоминают управителей, поставленных хозяи­ном над прочими слугами. Так, Альфонс Вейзер отмечает: если бы в притче изначально речь шла об управителе, не стоило бы говорить, что хозяин поставил его во главе дома в награду за вер­ную службу, ведь управитель по определению стоит во главе дома. Слово «управитель» стало результатом редакционной правки, оно усиливает аллегоризацию и вместе с тем снижает реализм притчи⁵'¹.

"^к Ср. особ.: Michel Hubaut La parabole des vignerons homicides. Paris: Gabalda, 1976, 52.

''' Alfons Weiser Die Knechtsgleichnisse der synoptischen Evangelien. München: Kosel, 1971, 219.

Но если бы Лука действительно пытался передать какую-то мысль, вводя в свой рассказ слово «управитель», он бы отказал­ся от дальнейшего использования слова «слуга» (ст. 43, 45, 46). Проблема, нащупанная Вейзером, легко разрешается, если допу­стить, что управитель уже имел достаточно большую власть над другими домочадцами, но в результате верной службы его пол­номочия были значительно расширены. Замена прошедшего времени будущим почти наверняка вызвана стремлением избежать в дальнейшем резкого временного перехода, ведь у Матфея вто­рая часть рассказа строится в будущем времени (ст. 46, 47, 50, 51).