До-понимание          новое понимание

 

Большинство исследователей ныне признают этот принцип, хотя и предостерегают против его крайностей. В исследование Библии теперь, как правило, входит определение «герменевти­ческого круга» (или, лучше, «спирали»), с помощью которого истолкователь постоянно стремится сохранить приоритет тек­ста, корректируя свое неверное понимание, даже когда сам он доминирует над текстом, истолковывая и проясняя его для дру­гих читателей⁴. Эту процедуру можно отобразить на диаграмме:

 

Дальнейший синтез

 

Столкновение с текстом новая интеракция дальнейшее чтение

С текстом

 

При изучении Евангелий методом новой герменевтики в поле исследования чаще всего попадают притчи, поскольку Иисус пользовался ими как раз для того, чтобы ниспровергнуть совре­менные ему традиционные верования. Притчи также противо­стоят общепринятым представлениям о богословском языке и принципам проповеди. Иисус не обращался к своей аудитории с универсальными истинами, чтобы затем ниспровергать их, — он рассказывал притчи!

^я Этот метод следует принципиально отличать от порочного круга, когда интерпретатор ошибочно предвосхищает собственные выводы. Герменев­тическая спираль новой герменевтики вводится именно в качестве проти­воядия против процесса наводящих вопросов.

Более того, Иисус предпочитал метафоры прямым высказы­ваниям. В главе 1 мы уже обсуждали традиционное значение «ме­тафоры» (как фигуры речи вообще, так и конкретного типа со­поставления без сравнительного союза в отличие от обычного сравнения). Новая герменевтика и родственные ей движения философии языка и литературоведения ввели третье важное значение для термина «метафора», которое получило всеобщее распространение⁴. В этом значении метафора принципиально противопоставляется аллегории, а потому это употребление сло­ва «метафора» заслуживает особого рассмотрения.

 

Новая концепция метафоры

⁴ Библиография чрезвычайно обширна. David S. Miall, ed. Metaphor: Problems and Perspectives. Brighlon: Harvester; Atlantic Highlands, N.J.: Humanities Press, 1982, — полезный и сравнительно недавний обзор с литературоведческой точки зрения; Samuel R. Levin Т/ш Semantic of Metaphor. Baltimore and Lon­don: Johns Hopkins, 1977, — подробный лингвистический анализ; Mark Johnson, ed. Philosophical Perspectives on Metaphor. Minneapolis: Univ. of Minne­sota Press, 1981, — полезный обзор и анализ философских альтернатив. См. также: весь номер New Literary History 6, 1974, fascicle 1, и Critical Inquiry 5, 1978, fascicle 1. Многие статьи из последнего издания воспроизведены в Sheldon Sacks, ed. Оп Metaphor. Chicago and London: Univ. of Chicago Press, 1978.

' Стандартные работы в данной области: Ernst Fuchs Studies of the Historical femis. London: SCM; Naperville: Allenson, 1964; Eberhard Jüngel Paulus und fesas. Tübingen: Mohr, 1962, 87-174; Eta Linnemann Parables of Jesus: lntroduc-

lion and Exposition. London: SPCK, 1966 [= Jesus oj t/u: Parables: Introduction and

Exposition. New York: Harper & Row, 1997].

Хотя другие представители новой герменевтики проводили более подробные экзегетические исследования притчей⁵, вряд ли мы могли бы указать более выдающегося поборника понимания притчи как метафоры, чем Поль Рикер. Рикер перечислил шесть различий между традиционным и современным пониманием тер­мина «метафора», во всех шести случаях отстаивая современный подход. 1) Как основную единицу смысла нужно рассматривать не отдельное слово, а все предложение. 2) Метафора — это не отклонение от буквального значения слова, а создание напряже­ния путем сопоставления слов, которые обычно не вступают в сочетание друг с другом («этот человек — волк», «добрый са-марянин»). 3) Понимание метафоры возникает не из выявления сходства между буквальным и переносным значениями включен­ных в нее слов, а из ощущения шока, вызванного сочетанием обычно несовместимых слов. 4) Поэтому метафоры — не подме­на буквального языка, а семантическая инновация. 5) Их нельзя

перевести языком пропозиций, как обычно пытаются сделать. 6) Поэтому метафора — не просто литературное украшение, а спо­соб передачи информации о реальности⁶.

Если «новый» взгляд на метафору верен, то, будучи метафо­рами, притчи не могут быть также аллегориями. Детали притчей не могут означать нечто иное, что можно было бы подставить на их место, — например, царь вместо Бога или слуги вместо ан­гелов. Это свойственно сравнению (где ясно сказано, что одна вещь «похожа» на другую), а не метафоре.

Вот почему противопоставление притчи и аллегории сохраня­ется, как во времена Юлихера и Иеремиаса. Но в отличие от Юлихера и Иеремиаса никто больше не пытается сводить прит­чу к одной главной теме⁷. Метафоры попросту нельзя передать не­метафорическим языком: значение в них неотделимо от формы. Если перефразировать слова «этот человек — волк» как «этот че­ловек — авантюрист» (или «он злобен», «агрессивен», «склонен к конкуренции»), произойдут значительные потери не только вы­разительности, но и содержания, поскольку ни одна такая подме­на не передаст все нюансы, подразумевавшиеся в фигуре речи.

⁶ Paul Ricoeur Biblical Hermeneutics. ScmeiaA, 1975, 27-148, особ. 76-77. См. также idem The Rule of Metaphor. Toronto and London: Univ. of Toronto Press, 1977, особ. 173-215, где Рикер излагает более детализованный подход, допуская в определенных контекстах наличие несводимых когнитивных элементов в метафоре. Более подробный обзор «старых» и «новых» представлений о метафоре см.: J. J. А. Mooij А Study of Metaphor. Amsterdam: North Holland, 1976, 29-38.

' Именно за это Норман Перрин критикует Иеремиаса, работу которого он впрочем весьма высоко ставит. С точки зрения Перрина, «притча как таковая не содержит "сообщения"» {Jesus, 106).

^R Термин «перформативный» в этом значении следует отличать от более об-~ щего понятия о перформативной природе языка (т.е. любое высказывание преследует какую-то цель). Первые исследования «речевых актов» языка (включая высказывания, команды, вопросы, выражение желаний) — это J. L. Austin How to Do Things with Wnds. Oxford: Univ. Press; Cambridge, Mass.; Har­vard Univ. Press, 1962; и John R. Searle Speech Aas. Cambridge: Univ. Press, 1969.

Прибегнув к языку философии, мы можем сказать, что прит­чи, подобно метафорам, «перфомативны», а не «пропозициональ-ны», — то есть они не передают информации, а осуществляют не­кий акт: обещают, предостерегают, сообщают дар или призывают к чему-то⁸. Например, по мнению Эрнста Фукса в притче о виноградарях (Мф 20:1-16) Иисус ручается (здесь и ниже выделе­но мною. — К. Б.), что «разочарование не постигнет тех, кто перед лицом обвинения возложит свои упования на акт Божьего милосер­дия», и определяет, что «за эту веру Он даст человеку все остальное»⁹. Выделенные курсивом глаголы как раз и обнаруживают разницу между такого рода экспозицией и комментарием, который ищет в притче основные темы в виде универсальных принципов. Новая герменевтика описывает действие притчей, а не их значение.

Бернард Скотт не менее последовательно применял эту проце­дуру, подчеркивая, что он не копается в значении притчей, а рас­суждает «о» них в надежде облегчить доступ к «доконцептуально-му» уровню¹⁰. Джон Донахыо озаглавил вводную главу недавно опубликованной книги «Как значит притча?», поскольку он не рас­считывает точно определить, что значит притча¹¹. С этих позиций Салли Теселл утверждает: «Когда критика спрашивают о "значении" поэтической метафоры, он в итоге бывает вынужден повторить эту строку, если не все стихотворение целиком, потому что сказать, что же было сказано, можно только теми словами, которые были выб­раны, чтобы это сказать»¹². Если главные темы притчи нельзя пе­редать даже простыми высказываниями, то тем более это не удаст­ся с помощью развернутых аллегорических уравнений.