Развал государственной власти

22 июля 1936 года распростране­ние военного мятежа, потерпевше­го неудачу на двух третях террито­рии Испании, приостановилось.

Генерал Франко рассчитывал на испанский военный флот для пере­броски своих наемников через Ги­бралтарский пролив. Однако флот находился в открытом море и па­трулировал берега Андалусии под трехцветным флагом республики, так что генерал оказался блокиро­ванным в Марокко.

Что же до генерала Молы, ко­торый должен был занять Мадрид, то его отряды рекете и фаланги­стов топтались на месте к северу от столицы в ущельях сьерры, где ча­сти народной милиции преградили им путь.

Сначала миллионы людей из ре­спубликанского лагеря верили, что очищение территорий, оставшихся в руках у мятежников, — дело не­скольких дней. Самое большее не­скольких недель. Напрасно прави­тельство Хираля и партии Народного фронта подчеркивали в своих листовках, что, пока мятежники не будут изгнаны из занятых ими го­родов и провинций, находящихся под их контролем, достигнутым республиканцами успехам грозит серьезная опасность. Ничто на све­те не могло сломить всеобщего убеждения, порожденного особой атмосферой, царившей в эти июль­ские дни среди ликующего народа.

Два факта, имеющих решающее значение, придавали этой всеобщей уверенности особый, новый харак­тер.

Первый факт: в Мадриде, Барсе­лоне, Бильбао союз людей, боров­шихся с черной реакцией, с фашиз­мом и наемной военщиной, выко­вался в крепко спаянное содруже­ство, никогда ранее не виданное в истории Испании.

И это в пылу борьбы, в разгар уличных боев. Вопреки разногла­сиям и антагонизму, перед лицом смертельной опасности и гибели. Его специфической чертой был ан­тифашизм в самом широком смы­сле. Антифашизм победоносный — это надо подчеркнуть, чтобы его поняли будущие поколения, ко­торым не довелось пережить осо­бую эйфорию, глубоко охватив­шую массы, познавшие все престу­пления «черного двухлетия».

Эйфорию, из-за которой они не­дооценили ударную силу африкан­ского экспедиционного корпуса, готовившегося выйти на сцену со своими 45 тысячами натрениро­ванных солдат, а также немецкими и итальянскими истребителями и бомбардировщиками, находящи­мися в Марокко и Андалусии.

Второй факт — укоренившаяся в умах миллионов республиканских рабочих уверенность, что они добь­ются окончательной победы, уве­ренность, основанная на легкости, с какой профсоюзные организации овладели командными рычагами промышленности, торговли, фи­нансов и взяли их под свой кон­троль, не встретив ни малейшего сопротивления со стороны пред­принимателей и буржуазии.

Десятилетия жестоких кровавых битв вдруг как по волшебству за­вершились новым революционным строем. Мысль, что он тоже может быть опрокинут, даже не приходи­ла им в голову.

И наконец, к этим двум фактам прибавилось понятие о справедли­вости. Убеждение в законном праве республики, подвергшейся нападе­нию.

Законное право вызвало в массе средней буржуазии и интеллиген­ции наивную и трогательную веру в то, что весь мир примет во вни­мание очевидную справедливость свершившихся фактов и исключит мятежников из рядов цивилизован­ного человечества. Что мятежники не получат ни от кого никакой по­мощи для осуществления своих замыслов.

Все эти факторы, вместе взятые, в большой степени затмили перед широкими массами тот факт, что если институты Второй республики и три ее основы — власть исполни­тельная, законодательная и юриди­ческая — разлетелись на части под революционным напором, то вновь созданные государственные структуры, способные взять под контроль большие территории и решать проблемы войны и нового социального порядка, должны не­медленно приступить к выполне­нию этих своих обязанностей.

Исполнительная власть на выс­шем уровне в лице президента ре­спублики Мануэля Асаньи и ново­го главы правительства Хосе Хира­ля (оба они после победы над мятежными генералами фактиче­ски были отстранены от реальной власти) теперь уже не влияла на ход событий. С каждым днем зна­чение исполнительной власти пада­ло, и внутренние дела решались без ее участия.

Что касается власти законода­тельной, до этого времени пред­ставленной кортесами (не пользо­вавшимися теперь почти никаким влиянием), то ее осуществляли многочисленные революционные комитеты. На смену законам при­шли тысячи декретов и противоре­чивых постановлений, по-разному толковавшихся в соседних обла­стях и даже городах, а иногда и в соседних деревнях.

А что до власти юридической, то ее целиком заменила некая форма «революционной законности», отданная

131

на волю тех, кто был при­зван ее осуществлять или кто сам взял на себя эту обязанность.

Этот развал классической три­единой власти по меньшей мере не упрощал решение проблем, постав­ленных начавшейся гражданской войной. Его непосредственным и самым опасным последствием бы­ло зарождение враждебного отно­шения к республиканскому лагерю, принявшего самые неблагоприят­ные формы.

Мы отнюдь не пытаемся задним числом ни оправдывать пассив­ность и тяжелые отступления ре­спубликанских частей в первые ме­сяцы военных действий, ни ссы­латься на парадоксы, к каким охот­но прибегают некоторые историки, если им приходится объяснять по­ложение, реальные причины кото­рого им самим неясны или когда они предпочитают их не знать. Од­нако расстановка борющихся сил была в тот момент благоприятна для республиканцев.

Материальные и людские ре­сурсы, которыми они располагали в самых крупных городах и промы­шленных районах после июльского поражения мятежников, были весь­ма значительны.

Республиканцы контролировали главные пиренейские дороги, веду­щие во Францию, самые большие порты Средиземноморья и Атлан­тики, в их руках были крупные склады оружия и большинство су­дов военно-морского флота и авиа­ционных подразделений. Все это бесспорно. Но в то же время тре­бует разъяснения.