И помахали передо мной распоряжением ректора.

В нем была только одна строчка, вернее одно слово:

«Война» - ректор Пугайлов.

— Ничего себе? — удивился я, — а где подпись?

Это публичная оферта, на ней подпись не нужна.

— Но может ли ректор объявлять войну? — усомнился я. — И кому?

— Ха! — засмеялись вокруг. — Была бы жертва, а подозреваемый – найдется.

Мне все же пришлось сделать временную татуировку на лбу. Хотя это было унизительно и первое время надо мной смеялись ученики, но я быстро привык и понял, что жизнь изменилась к лучшему.

Да, вы не поверите, но это работает, и мы, преподаватели с маленькой татуировкой парашюта на лбу, стали ощущать себя командой.

Виной тому были люди с чистыми лбами. Сначала их казалось много, но постепенно маленьких парашютов становилось все больше и больше, а затем ректор запретил выходить из аудиторий антипрыгунам. Их перестали пускать в столовую, на парковку, сократили все надбавки и премии, и человек без татуировки стал редкостью среди нас.

С каким высокомерием и презрением к чистому лбу мы провожали взглядом этих несчастных. Трусы, размазни, тряпки. Как только не обзывали отщепенцев. Но самое странное, мне почему-то это нравилось. Хотелось все время обсуждать тему парашютного спорта, а еще, я желал уклонистам больших унижений. Тогда мы стали собираться на собрания и придумывать, как бы задеть отщепенцев побольней.

Это были лучшие полгода в моей жизни. Но хорошее долгим не бывает, и постепенно с моего лба стала сходить татуировка. Я пришел в деканат, чтобы обновить ее и услышал шокирующую новость. Оказывается, чтобы сделать тату снова, нужно опять принести справку.

Как я уже говорил выше — очень боюсь высоты. В аэроклуб я поехал на негнущихся ногах. Однако прежнего места не обнаружил. Там, где когда-то стоял вагончик, высился дивный небоскреб с офисом парашютного клуба на всех этажах.

— Вам прыжок? — спросили меня учтиво.

Я опустил глаза и шаркнул ножкой.

— Видите ли, — сказал я, краснея, — очень боюсь прыгать.

— Не хотите рисковать? — уточнил инструктор.

— Не хочу, — согласился я.

— Десять тысяч, — не смутившись, ответил работник аэроклуба, и чтобы избежать недоразумений добавил: — Долларов, разумеется.

Я опешил. Нет, не потому, что инструктор научился коррупции. Она возникает везде, где есть безнаказанность и корысть, а сумме, которая равнялась моей почти годовой доцентской зарплате. Если бы у меня была возможность откладывать на прыжок, наверное, я бы так и сделал. Но в данном случае я этого не предусмотрел.

— Хотите в кредит? — спросил инструктор, теряя терпение.

Я согласился, и следующие полгода относил в аэроклуб почти всю свою зарплату. Сразу скажу, что не жалею об этом до сих пор, потому что мои более жадные и смелые коллеги, ломали ноги и руки, или вообще освобождали место на кафедре. Теория вероятности, она знаете ли, безжалостная стерва, и чем чаще вы посещаете аэроклуб, тем больше вероятности, что вы от туда не вернетесь.

Еще через полгода ректор выпустил новый приказ: «Подтверждать статус парашютиста каждый месяц».

Такие траты были мне не по карману, и постепенно с моего лба сошла татуировка с раскрытым куполом.

Я стал ощущать себя голым, отовсюду летели смешки и оскорбления. Казалось, будто в среде прыгунов я совершенно одинок, пока несколько студентов не избили меня в мужском туалете.

Последнее время стало модным, ездить на прыжки вместе с учениками. В деканате им тоже ставили татуировки, однако родители учеников всячески препятствовали этому жертвоприношению. Действительно, студентов никто не принуждал пародировать взрослых, но плохое воспитание, теперь то я стал это понимать, и дух коллективизма — привели к странной моде на тату.

Но, кажется, я отвлекся. Антипрыгуны защитили меня от недорослей пинавших преподавателя на полу в туалете и приняли в сопротивление. Теперь я расклеивал листовки, стоял в пикетах и помогал товарищам по несчастью, как мог. Странно, я гораздо лучше стал их понимать и однажды спросил лидера отщепенцев. Им была невысокая смуглая женщина, преподававшая на кафедре восточной философии.

— Ты знаешь только одну правду, — ответила мне она. — Когда был парашютистом, то думал как прыгун, сейчас ты думаешь как отщепенец, но и эта правда не является истиной. Потому что правда у каждого своя, а истину не знает никто.