Через час вышла Роханавати, чтобы поздороваться со мной, но вдруг остановилась, закрыла лицо, повернулась и убежала, как будто она увидела привидение.

 

Можете себе представить, как я был ошеломлен.

 

Я сидел и ждал. Впервые я действительно узнал, что значит ждать. Тут не было газет, радио и сигарет - обычной поддержки для подобных мне людей, никогда не испытывающих истинного спокойствия. Единственное, чем я мог утешиться, - это попытаться "получать", как только мои мысли начинали нагромождаться, создавая невыносимое напряжение.

 

Через несколько часов Бапак вышел снова с Анваром Закиром. Он сказал: “Тебе лучше не возвращаться сейчас на Цейлон”. Я вопросительно поднял брови.

 

“Когда Сунетра будет достаточно хорошо себя чувствовать, лучше бы привезти ее с детьми сюда и побыть у Бапака”.

 

Я ничего не сказал, ожидая объяснений. Но они не последо-вали. Бапак попросил меня прийти на следующий день, и я ушел.

 

На следующее утро Бапак сказал: “Может, и не нужно привозить Сунетру и всю семью. Ты можешь вернуться, но не раньше, чем через десять дней”.

 

Я уже был готов забросать его вопросами, но Бапак сказал: “Теперь опасность миновала. Но лучше подождать еще десять дней”.

 

“Какая опасность, Бапак?” - спросил я.

 

Бапак минуту помолчал, а потом сказал, почти небрежно, но тоном, полным безграничной доброты ко мне: “Политика. Если бы ты вчера был на Цейлоне, тебя бы убили”.

 

“Кто, Бапак? Как?” - спросил я.

 

Он описал этого человека в таких подробных деталях, что я сразу же смог установить его личность. Бапак сказал, что этот человек две недели наблюдал за моим домом, ожидая удобного случая, и вчера решил осуществить свой план.

 

В этот момент появилась Роханавати. Она попросила меня остаться на обед и объяснила свое странное поведение в то утро. Она сказала, что увидела призрак и поэтому так быстро убежала.

 

Позже Бапак сказал: “Тебе лучше уйти со своей работы”.

 

Я спросил, как я буду зарабатывать себе на жизнь.

 

“Ты был хорошим журналистом, но с журналистикой теперь покончено. Теперь тебе лучше писать книги”, - посоветовал он.

 

Я сказал, что писать книги для восточного рынка - дело неприбыльное, что я уже написал книгу, которую издатели назвали бестселлером в Азии, но доход от нее был мизерный.

 

“Лучше устройся на такую работу, где ты мог бы много ездить. Ты - курьер, - сказал Бапак. - Иди на такую работу, где ты сможешь посещать Субуд-Центры”.

 

Я спросил, кто мне даст такую работу. Вообще-то у меня было предложение работать в Международном институте прессы, но моя фирма меня не отпустила, и я даже не написал заявление о приеме на эту работу. Я не представлял, как могу получить работу, где мне нужно было бы много путешествовать.

 

“Если тебе предлагали работу, лучше согласиться, - посоветовал мне Бапак и добавил с улыбкой: - Если тебя не будут устраивать условия, попроси то, что тебе нужно”.

 

Мой ум отказывался что-либо понимать во всем этом, но внутри была убежденность, что этот путь верный. Я написал заявление об отставке и без объяснений выслал по почте своему начальству.

 

В течение последующих нескольких дней Бапак опять возвращался к вопросу о моем ближайшем будущем.

 

“Твой дом - Малайя, - сказал он. - Цейлон сейчас не подходящее место для тебя и твоей семьи”.

 

Это казалось еще более невероятным.

* * *

Вскоре я вернулся домой и сразу же пошел к моим друзьям в отдел криминальных расследований. Я спросил, знают ли они о том, чем занимается человек, которого мне описал Бапак. Они понимающе улыбнулись и спросили, почему я особо интересуюсь этим человеком. Я тоже понимающе улыбнулся, но больше ничего не сказал. Тогда они рассказали, что несколько недель следили за этим человеком и заметили, что он кружился возле моего дома тринадцать дней. Но потом он "потерял интерес" к этому.

 

Когда я вернулся в свой офис, управляющий директор, мой старый друг, спросил меня: “Чего это ты задумал увольняться?”

 

Я сказал, что не могу объяснить, но на Цейлоне я больше работать не буду. Он был немного расстроен тем, что я не объяснил причину своего решения уйти с работы, где ко мне так хорошо относились.

 

“По-видимому, ты свихнулся от этого Субуда”, - заметил он довольно резко.

 

Он даже не представлял, как он был близок к истине.

 

“Что же ты собираешься делать? У тебя ведь нет других предложений?” - спросил он.

 

Я сказал, что понятия не имею, что буду делать. В этот момент рассыльный принес мне срочную телеграмму. В ней сообщалось: “Исполнительный совет Международного института прессы решил предложить Вам должность нашего постоянного представителя в Азии. Пожалуйста, телеграфируйте согласие”.

 

Ниже перечислялись условия, которые мне предлагали. Они были для меня неприемлемы, так как зарплата была немного меньше того, что я зарабатывал на Цейлоне, и недостаточной для такой должности. Я послал телеграмму в Цюрих со своими условиями, которые были в тот же день приняты по международному телефону. Таким образом, через несколько недель я уже выполнял новую работу, которая переносит меня с места на место по всему миру вот уже три года.

 

Международный институт прессы сначала решил, что местом моего основного проживания будет Коломбо. Но очень скоро стало ясно, что иметь штаб-квартиру в Коломбо невозможно ввиду нового отношения цейлонского правительства к таким понятиям, как свобода прессы. Институт намеревался направить меня в Индию, но пакистанские издательские круги выразили протест и пригрозили покинуть институт, если представитель Азии будет находиться в Индии. Индии не нравилась идея моего базирования в Пакистане. О Бирме вообще не могло быть речи, так как пресса там была в узде. Сингапур был неподходящим местом по той причине, что премьер-министр Сингапура и пресса не ладили друг с другом. В Индонезии в то время президент Сукарно вынудил прессу отказаться от всех своих свобод, и у всех индонезийских членов Международного института прессы газеты были конфискованы. Дальний Восток в качестве азиатской базы был непригоден, так как моя работа в основном была связана с Южной Азией. Моя территория протянулась от Карачи до Токио, поэтому было решено, что азиатская штаб-квартира института будет расположена в Малайе, которая находилась как раз на полпути и была страной с широкими демократическими свободами. В 1961 г. мы переехали в Куала-Лумпур, где полностью освободились от чувства политического притеснения, угнетавшего нас в Коломбо. Итак, последняя часть совета Бапака была выполнена под нажимом неумолимых обстоятельств.

 

В марте 1962 г. я поехал в Джакарту навестить Бапака. Я задал ему вопрос, который два года не давал мне покоя: “Я видел отношение Бапака к смерти - в том числе смерти людей, близких к Бапаку, таких, как Иксан. Я к такому не привык. Бапак воспринимает смерть по-другому. И тем не менее Бапак вмешался в события, чтобы спасти мою жизнь. Почему Бапак это сделал?”