Отказ от «политики суровой жизни»

Экспансия в правильном понимании этого слова озна­чает повышение общего объема доходности народного хо­зяйства, чем и достигается возможность того, что все могут соучаствовать в этом доходе. Сегодня же мы находимся на верном (т. е. на совсем неверном, на плохом) пути к тому, чтобы торговаться о долях соучастия отдельных групп в на­циональной продукции.

Не имеет никакого смысла предаваться здесь каким-ли­бо иллюзиям. Народное хозяйство не может отдавать боль­ше, чем ему позволяет наличная национальная продукция, являющаяся не чем иным, как результатом усилий людей и производительности их труда. Как раз во времена высокой конъюнктуры и полной занятости нужно особенно четко указать на границы, поставленные потреблению каждого в отдельности. Надеюсь, что никто не станет делать из моих высказываний вывод, будто я стою за особый немецкий ва­риант так называемой «политики суровой жизни». Никто не может меня упрекнуть также и в том, что я когда-либо поль­зовался выражениями, как «туже затянуть пояс», «отказы­ваться и терпеть лишения» и т. д. Такие лекарства невоз­можно согласовать с моим пониманием экономической по­литики.

После всего проведенного мною за последние годы, ед­ва ли можно меня заподозрить в том, что ограничительная политика представляет для меня самоцель, или что моей целью могло бы стать стремление добиться понижения конъ­юнктуры. Нет, положение остается прежним: успех нашей экономической политики всегда заключался в том, что мы не останавливались перед препятствиями, но стремились найти решение в динамическом прорыве вперед, т. е. всегда искали решения в экспансии и находили его.

Эта основная установка не подлежит изменению и в бу­дущем. [63] Надо раз и навсегда отдать себе отчет в том. сколько сил, энергии и доброй воли оказались бы выбро­шенными за борт, если бы экономическая политика стала руководствоваться намерением вернуть народ к уже преодо­ленному скромному уровню существования. Факты и дан­ные народного хозяйства должны оставаться в правильном соответствии или быть к нему приведены. Склонность к накоплению сбережений, но также и готовность принимать и использовать эти сбережения, зависит не в последнюю оче­редь от уверенно спокойного состояния умов и положитель­ной оценки будущего.

Есть ли действительно основание утверждать, будто ус­пехи социального рыночного хозяйства оказались в том смы­сле только кажущимися успехами, что они грозят вывести немецкий народ на опасный путь бездушного материализма, в результате чего он духовно зачах бы в этом благосостоя­нии?

Тут, в первую очередь, необходимо спросить, верно ли, что это предполагаемое опошление жизни соответствует действительности, и если это так, то можно ли пытаться вы­вести причинную связь между повышением благосостояния и растущим материализмом? Подтверждение этого предполо­жения было бы равносильно смертному приговору принципам и целям свободного западного мира.

Я нисколько не думаю, что начавшееся в 1948 году и быстро прогрессирующее повышение жизненного уровня в Германии могло бы привести нас к столь трагическим выво­дам в отношении нашего народа и его судьбы. Мы должны трезво продумать то, что случилось за последние годы.

Бедствующий и голодающий народ, который под пятой бездушного государственного дирижизма был лишен всех индивидуальных свобод, за сравнительно короткий срок сно­ва обрел жизнь и свободу. Что может быть здесь естествен­нее для человека, чем пребывать в сознании вновь окрепших жизненных сил, как желать пользоваться всеми благами и даже наслаждаться?

К этому надо прибавить, что в ходе демократизации масс происходит перемещение удельного веса отдельных слоев общества, которое особенно сильно отражается на по­вышении материального положения получателей заработной платы. Само собой разумеется, вернее, просто неизбежно, что в ходе этой эволюции все больше и больше людей при­общается к более высокому жизненному уровню, иначе го­воря, получает возможность приобретать все большее коли­чество товаров потребления, которые до этого им были не­доступны.

Я сознательно стремился вызвать такую эволюцию, и я рад, что мне это удалось. Не является ли просто фарисейст­вом, когда состоятельные или даже богатые слои нашего на­рода возмущаются по поводу жажды наслаждения и жадно­сти у тех, кто в сущности не имеет иного желания, как под­ражать им. Против этого фарисейства я поэтому и веду страстную борьбу.

Я считаю материальное восхождение рабочих и других слоев нашего народа абсолютным политическим, социальным и экономическим выигрышем.

Поэтому я задаю со всей настойчивостью вопрос: озна­чает ли наличие радиоприемника, пылесоса, холодильника и т. д. в доме зажиточного человека нечто другое, чем в квар­тире рабочего? Или это в одном случае выражение цивили­зации и культуры, а в другом - признак материалистическо­го умонастроения? Я также не могу понять, - отбросим тут в сторону разницу в шуме, - в чем при таком подходе от­личие автомобиля от мотороллера?

Люди с настоящим и оправданным стремлением огра­дить наш народ от опошления жизни материализмом не мо­гут так подходить к вопросу. Размер дохода не является ни масштабом, ни критерием для нравственной оценки расходов на потребление. Я не знаю также поэтому, почему и в какой степени душе человека, как таковой, могла бы угрожать опасность в результате достижения благосостоя­ния и богатства. Тогда надо было бы поставить встречный вопрос: начиная с какого размера дохода человеческая душа уже не находится в опасности? Однако разве не является постановка этого вопроса насмешкой?

Те слои населения, которые все больше и больше полу­чают возможность в усиленной степени пользоваться пот­ребительскими благами, не могут подлежать осуждению только за то, что ныне доступные им блага прежде всего оз­начают для них исполнение их желаний. Нельзя людей осуждать и за то, что они, при удовлетворении своих пот­ребностей, в этой фазе еще вообще не в состоянии приво­дить духовные, душевные, культурные и материальные цен­ности в правильное соотношение. По мере консолидации со­циального положения этих людей, они наверное придут к лучшему осознанию того, что является добром или злом, что ценно и что лишено ценности.