Немцах в партизаны подались, и остался я за великие свои грехи бабьим

командиром, как козел в овечьем стаде... Ох-хо-хо!

Много такого, что глубоко поразило его, увидел Алексей в этом

Лесном поселении. Немцы лишили жителей Плавней домов, добра,

Инвентаря, скота, обиходной рухляди, одежды - всего, что нажито было

Трудом поколений; жили люди теперь в лесу, терпели великие бедствия,

Страх от ежеминутной угрозы, что немцы их откроют, голодали, мерли, -

Но колхоз, который передовикам в тридцатом году после полугодовой

Брани и споров еле-еле удалось организовать, не развалился. Наоборот,

Великие бедствия войны еще больше сплотили людей. Даже землянки рыли

Коллективно и расселились в них не по-старому, где кому пришлось, а по

Бригадам. Председательские обязанности взамен убитого зятя взял на

Себя дед Михайла. Он свято соблюдал в лесу колхозные обычаи, и вот

Теперь руководимая им пещерная деревня, загнанная в чащу бора, по

Бригадам и звеньям готовилась к весне.

Страдающие от голода крестьянки снесли и ссыпали в общую землянку

До последнего зернышка все, у кого что сохранилось после бегства. За

Телятами от коров, заблаговременно уведенных от немцев в лес, был

Установлен строжайший уход. Люди голодали, но не резали общественного

Скота. Рискуя поплатиться жизнью, мальчишки ходили на старые пепелища

И в углях пожарища выкапывали посиневшие от жара плуги. К наиболее

Сохранившимся из них приделали деревянные ручки. Из мешковины

Мастерили ярма, чтобы с весны начать пахать на коровах. Бабьи бригады

Ловили по нарядам в озерах рыбу, и ею всю зиму питалась деревня.

Хоть дед Михайла и ворчал на "своих баб" и зажимал уши, когда они

Затевали у него в землянке злые и  длинные ссоры из-за каких-нибудь

Мало понятных Алексею хозяйственных дел, хотя и орал иной раз на них

Выведенный из себя дед своим фальцетом, он умел их ценить и, пользуясь

Покладистостью своего молчаливого слушателя, не раз принимался до

небес превозносить "женское отродье":

- Ведь ты смотри, Алеха, друг ты мой любезный, что получилось. Баба

- она от веку веков за кусок обеими руками держится. А? Не так? А

Почему? Скупа? Нет, потому что ей дорог кусок-то, детей-то ведь она

Кормит, семью-то, что там ни говори, она, баба, ведет. Теперь

Посмотри, какое дело. Живем мы, сам видишь, как: крохи считаем. Ага,

голод! А тут, значит, было это в январе, нагрянули к нам партизаны, и

Не наши деревенские, нет - наши-то где-то, слышь, под Оленином воюют,

- а чужие, с чугунки какие-то. Ладно. Нагрянули. "С голоду помираем".

И что же думаешь, на следующий день бабешки им полные сумки напихали.

А у самих-то детишки вон пухлые, на ноги не поднимаются. А? Не так?..

То-то вот и оно! Кабы я был какой командир, я бы, как немцев мы

Прогоним, собрал бы лучшие свои войска и вывел бы наперед бабу и велел

Бы всем моим войскам, значит, перед ней, перед бабой русской,

маршировать и честь ей отдавать, бабе-то!..

Алексей сладко дремал под старческую болтовню. Иногда, слушая

Старика, хотелось ему достать из кармана гимнастерки письма,

Фотографию девушки и показать их ему, да руки не поднимались, так был

Слаб. Но когда дед Михайла принимался нахваливать своих баб, казалось

Алексею, что чувствует он тепло этих писем через сукно гимнастерки.

Тут же, у стола, тоже вечно занятая каким-нибудь делом, ловкая и

Молчаливая, трудилась по вечерам сноха деда Михайлы.

Сначала Алексей принял ее за старуху, жену деда, но потом

Разглядел, что ей не больше двадцати - двадцати двух лет, что она

Легкая, стройная, миловидная и что, глядя на Алексея как-то испуганно

И тревожно, она порывисто вздыхает, точно проглатывает какой-то

Застрявший в горле комок. Иногда по ночам, когда лучина гасла и в

Дымном мраке землянки начинал задумчиво попиливать сверчок, случайно

Отысканный дедом Михайлой на старом пепелище и принесенный сюда в

рукавице "для жилого духу" вместе с обгорелой посудой, казалось

Алексею, что слышит он, как кто-то тихонько плачет на нарах, хоронясь

И закусив зубами подушку.

16

На третий день гостеванья Алексея у деда Михайлы старик утром

решительно сказал ему:

- Обовшивел ты, Алеха, - беда: что жук навозный. А чесаться-то тебе

Трудно. Вот что: баньку я тебе сооружу. Что?.. Баньку. Помою тебя,

Косточки лопарю. Оно, с трудов-то твоих, больно хорошо, банька-то.

Что? Не так?

И он принялся сооружать баню. Очаг в углу натопил так, что стали с

Шумом лопаться камни. Где-то на улице тоже горел костер, и на нем, как