H: вы выросли в Вильнессе, долине в Южном Тироле у подножия хребта Гейслер, который до сих пор остается практически нетронутым. Кто же был на вершине иерархии этого неиспорченного Космоса-Бог?

М.: Нет, самым могущественным человеком в долине был человек с самой большой фермой. Потом был приходской священник, почтенный старый джентльмен, которого мы все уважали. Мой отец был старшим учителем и директором школы в долине.

Х.: твой отец тоже разводил кроликов. А почему это было?

М.: Нас было девять детей, и мой отец нуждался в дополнительном доходе. Моя мать стригла кроликов и продавала ангорскую шерсть. Мы забили еще нескольких, но пятьдесят или шестьдесят кроликов оставили главным образом для их шерсти, ангорской шерсти—очень ценной шерсти.

Х.: И у тебя тоже была куриная ферма.

М.: В итоге мы получили тысячи цыплят. Мы поставляли цыплят и молодняк по всему Южному Тиролю. Всем нам, детям, приходилось протягивать руку помощи. Я начал работать в курятнике в возрасте шести лет.

H: сколько часов вы должны были работать?

М.: Летом шесть, семь, восемь часов.

Ч: в один день?

М: ДА. Мой отец не смог бы содержать семью только на зарплату своего учителя. У него также была пара скрытых мотивов, когда он обременял нас работой. Во-первых, он не хотел, чтобы мы, дети деревенского учителя, занимали привилегированное положение в долине. Все дети в долине должны были работать. Просто бездельничать и играть или быть в состоянии позволить себе вообще ничего не делать считалось аморальным. Крестьянские дети должны были работать в конюшне или коровнике, ухаживать за животными, резать кукурузу и приносить сено. Так что нам тоже пришлось вмешаться и помочь—с курами. Во-вторых, давая нам работу, он держал нас подальше от улицы и от любых возможных пороков.

Х.: В футбольном фильме "Бернское чудо" кролика разделывают на воскресное жаркое. Когда маленький мальчик узнает об этом, он рассыпается на части. Были ли у вас подобные отношения с животными, или вы просто рассматривали их как полезный товар?

М.: По субботам, когда мне было около десяти лет, я убивал и ощипывал до пятидесяти цыплят самостоятельно.

Мать госпожи Дегани в отеле "Кабис" тоже держала кур, и она часто приходила за нами, когда готовила цыплят для своих гостей. - Мальчики, - говорила она, - идите сюда и помогите мне ощипать цыплят.- Убивать их и ощипывать-это все равно что делать домашнее задание. Мы сделали это и для приходского священника.

H: как вы убиваете курицу? Отрубить ему голову?

М: У нас был свой метод. Отец научил нас, как это делать. Вы ударяете курицу по виску, прямо над правым глазом, большими ножницами, портновскими ножницами. Это ошеломляет его. Все очень просто. Вы зажимаете цыпленка под левой рукой, чтобы он не мог извиваться—я все еще могу сделать это сегодня, так же легко, как взять карандаш. Цыпленок не испугался, все это вполне нормально. Я держу его голову в своей руке и сильно ударяю его по виску большими ножницами. Курица на несколько мгновений теряет сознание. Он вообще ничего не чувствует. Я держу клюв открытым двумя пальцами и разрезаю артерии на крыше рта. Это займет всего один разрез, так как я могу точно чувствовать, где находится мягкая часть неба. Курица истекает кровью до смерти. Кровь просто вытекает, и там не так уж много извивается. Курица все еще ошеломлена. В конце концов он немного двигается, встряхивается, и все кончено. Но если вы отрубите курице голову топором, она будет бегать без головы.

Х.: Вы относитесь к таким методам с презрением?

М.: Да, потому что это непрофессионально. Это просто ужасно. Я не могу на это смотреть. Потому что он не искусен.

Х.: Кажется, ты уже тогда был перфекционистом. Сколько времени вам нужно, чтобы ощипать курицу?

М.: Если курица еще теплая, то минут через десять-пятнадцать. Я точно знаю, какие части я должен заботиться о том, чтобы кожа не порвалась. В некоторые дни я бегаю быстрее, чем в другие.

 

H: после Второй мировой войны Южный Тироль все еще принадлежал Италии, но большинство жителей Южного Тироля ненавидели итальянцев и чувствовали, что они находятся под иностранным правлением. Знали ли вы об этом чувстве в детстве?

М.: В 1950-е годы было сильное антиитальянское чувство. Это было вполне понятно. В 1930-е годы, во времена итальянского фашизма, мы были разбиты и Итальянизированы. В Риме говорили: "Через пятьдесят лет все в стране будут говорить по-итальянски, и тогда не останется ни одного немецкого Южнотирольца!- Даже школы были только итальянские. Попробуйте представить себе это: вам двенадцать лет, и со дня на день вы должны посещать итальянскую школу, а итальянский учитель не может сказать ни слова по-немецки.

Там были ужасные разрушения. Люди понятия не имели, что с ними происходит. И они чувствовали себя настолько плохо, что в 1939 году, когда был согласован “вариант Гитлера-Муссолини”, 86 процентов всех жителей Южного Тироля решили покинуть Южный Тироль и стать гражданами “великой Германии"."Почти все рабочие, многие, многие фермеры—у которых здесь были свои дома, свои владения, свои фермы, люди, для которых дом был всем-они голосовали за Германию.