Х.: А вы не боялись, что вас поймает Штази?

М.: Нет, я не волновался. Я больше беспокоился о том, чтобы не ехать слишком быстро по этим ужасным дорогам. Так или иначе, я нашел людей, с которыми должен был встретиться, и они сказали мне, что хотя газеты писали обо мне отрицательные вещи, все альпинисты там восхищались мной. Они пригласили меня сделать несколько лекций, но оказалось, что они не могли получить место, потому что я был персоной нон грата.

У меня было больше успеха после падения стены, и я довольно много путешествовал по Восточной Европе. Я немного знал о восхождениях Восточного блока от альпинистов, которых встречал в экспедициях—саксов, русских, чехов и поляков,—с которыми постоянно сталкивался в Катманду или в различных базовых лагерях. Они были великими людьми. Однако у них был другой подход, чем у нас. Они получали деньги от государства, а консервы-от пятилетнего плана. Их еда была лучше, чем у нас, но их оборудование было не таким хорошим. Все их спальные мешки были самодельными. Все они были хорошими альпинистами, скромными и скромными.

H: так в чем же состояла горная пища Восточного блока?

М.: У них действительно были лучшие из лучших. Русские, например—они брали с собой икру на восьмитысячники. А еще у них были кислородные баллоны и ледяные винты из титана.

H: тогда получается ли из икры хорошая горная пища?

М.: Конечно.

Х.: Почему это так?

М.: Вы же не хотите есть скучную, безвкусную пищу там, наверху. Это совсем нехорошо. Он должен быть вкусным, иначе его просто оставят.

H: то есть еда должна иметь пинок к нему?

М.: Да. В противном случае, вы не можете беспокоиться о еде.

Х.: значит, у русских была икра, а вы сидели там со своими бутербродами с ветчиной?

М.: Это было не так уж и плохо. У нас было много еды. Мы иногда делили его с поляками. Это были первые иностранные альпинисты, с которыми я познакомился в своих экспедициях. Великие люди и хорошие альпинисты. Я многое узнал от них о политике.

Но именно Лангер впервые вовлек меня по-настоящему в политические проблемы. Он был избран в Европейский парламент в 1989 году. До этого он был персоной нон грата в Южном Тироле. Они относились к нему даже хуже, чем ко мне, как к воплощенному дьяволу, хотя на самом деле он был очень заботливым человеком в христианском смысле. Он был так открыт, образован и полон энтузиазма—невероятно приятный человек. Даже мои дети любили Александра Лангера. Своих детей у него не было. Каждый раз, когда он был поблизости, мы приглашали его на ужин.

Став депутатом Европарламента, он уехал из Южного Тироля, но продолжал руководить движением зеленых в Брюсселе, Страсбурге и Бозене. Лангер происходил из еврейской семьи, и это также было использовано против него некоторыми людьми в Южном Тироле. Даже в конце 1970-х годов некоторые называли его “Лангер-еврей”, но он оставался идеалистом в самом прямом смысле этого слова.

В 1994 или 1995 годах Лангер решил баллотироваться на пост мэра в своем родном городе Бозен. Его мечтой было создать межнациональный город, где действительно было обеспечено мирное сосуществование ладино-, Итало-и германоязычных групп. Это был важный эксперимент с глобальными последствиями. Главной заботой Лангера было объединить немецкие и итальянские этнические группы, а также создать новую идентичность для города. Это был бы мастерский ход межэтнической политики. Но его кандидатура была заблокирована, так как он не смог предъявить требуемое законом удостоверение языковой личности. Во время переписи населения 1991 года Лангер отказался заявить о своей принадлежности к какой-либо региональной лингвистической группе, поскольку он считал, что это контрпродуктивно.

В 1994 году, перед европейскими выборами, он пришел ко мне и сказал: “Ты должен баллотироваться в депутаты Европарламента. Ты будешь избран. Вы получите больше голосов, чем другие зеленые конкуренты в списке, поэтому вы выиграете место. Я собираюсь вернуться в региональную политику в Божене, возможно, даже баллотироваться на пост мэра.” Я сказал ему, что это слишком рано для меня и что я не думаю, что он получит пост мэра, во всяком случае, не в этот раз, хотя я хорошо представляю себе, что это произойдет на каком-то этапе в будущем. Как оказалось, они даже не позволили ему бежать. Он был в полном отчаянии. Наконец, в 1995 году он покончил с собой.