И. В. У каждой из перечисленных Вами ситуаций есть свои особенности. В том числе и чисто человеческие.

А. Н. Безусловно. Но Матвеев…

И. В. Вы хотите сказать, что он — слаб?

А. Н. Он не столько слаб, сколько хрупок. А то, что происходит с ним после ранения, похоже на обычную истерику. В сущности, его гибель, когда он идет в одиночку расклеивать листовки в городе, это продолжение попытки добиться своего любым путем — остаться на аэродроме если не летчиком, то механиком. Мол, товарищи не взяли меня с собой? Тогда я пойду один! Матвеев именно хрупок, понимаете? Его человеческая сущность не может придумать ничего другого, кроме как продолжения борьбы в виде драки. Наверное, он мог остаться в живых и после того, как его схватил белый патруль, а офицер не стал расстреливать его на месте. Но Матвеев уже сознательно жертвует своей жизнью.

Вот последние строки повести.

«…Это была его последняя драка, и он старался как только мог. Иногда им удавалось прижать его, но потом снова одним движением он вдруг вырывался и бил, что было мочи…

 Ему удалось высвободить голову, и он судорожно вцепился зубами в чью-то руку. Ни на минуту он не обманывал себя. Арифметика была против него…

— Ты кусаться… так ты кусаться… — услышал он прерывающийся голос.

Отчаянным усилием он сбросил с себя вцепившегося в горло солдата, и тут вдруг небо и земля лопнули в оглушительном грохоте. На мгновение кровь остановилась в нём, а потом метнулась горячей волной. Луна кривым зигзагом падала с неба, и снег стал горячим. Близко, около самых глаз, он увидел чей-то сапог, массивный и тяжёлый, как утюг.

Жизнь уходила из тела с каждым ударом сердца, на снегу расползалось большое вишневое пятно, но он был слишком здоров, чтобы умереть сразу. Машинально, почти не сознавая, что он делает, Матвеев повернулся на живот и медленно подобрал под себя колени. Потом, вершок за вершком, напрягая все силы, он поднялся на руках на четвереньки и поднял голову, повернув к солдатам побелевшее лицо. Надо было кончать и уходить, — но он никак не мог отделаться от этой смешной привычки.

— Здоровый… дьявол, — донеслось до него. — Помучились с ним…

Это наполнило его безумной гордостью. Оно немного опоздало, его признание, но все-таки пришло наконец. Теперь он получил все, что ему причиталось. Снова он стоял в строю и смотрел на людей как равный и шел вместе со всеми напролом, через жизнь и смерть. Клонясь к земле, на снег, под невыносимой тяжестью роняя силы, он улыбнулся разбитыми губами.

Вдруг он увидел большую тень. Перед ним, один в пустом городе, стоял его конь, с белой отметиной на лбу, похожей на сердце, и смотрел в лицо преданными темными глазами. Черным серебром отливала грива, точеные ноги стояли твердо.

— Ты?..

Он поймал повод, вскочил на холодное седло и полетел прямо по длинной лунной дороге — догонять своих.

— Ну… я… не так уж плох, — прошептал он, точно отвечая на чей-то, когда-то заданный вопрос.

Это было его последнее тщеславие».

Конец цитаты.

Загадочная концовка повести, не так ли, Ирина Владимировна?

И. В. Именно! Как Вы думаете, почему автор повести в последней строчке вместо, допустим, «гордости» написал «тщеславие»?

А. Н. Потому что Виктор Кин был умным и талантливым человеком. И я почему-то думаю, что он (не без возражений, конечно) согласился бы с моими рассуждениямио внутренней хрупкости Матвеева.

И. В. И в этом было «высшее проявление искренности» писателя Виктора Кина? В том, что своим последним словом «тщеславие» он будто бы оставляет за читателем возможность глубокой переоценки поступка Матвеева?

А. Н. Не только. Автор ни на йоту не предал своего героя, потому что искренне любил его. А любя так, предать уже невозможно даже такого откровенного «партейца», как Матвеев. Может быть, «тщеславие» относилось к сползающей с Матвеева как старая кожа «партейности»? За что он дрался последний раз в своей жизни? Там нет революционных лозунгов, а последняя фраза Матвеева, обращенная к самому себе, вообще лишена даже намека на коммунистичность. Он дрался за себя. А автор повести Виктор Кин дрался за себя как за писателя, претендующего на высшую степень искренности. Ту, которая преодолевает политический магизм, поднимаясь выше его.

И. В. Так-так, уважаемый Алексей Николаевич, очень хочется Вас спросить, причем самым ехидным голосом: Вам нравится, как коммунисты, рыцари и конкистадоры становятся индивидуалистами? Улыбнусь: да не либерал ли вы?!..

А. Н. Все познается в сравнении, Ирина Владимировна.