Журнал «Парус» открывает новую рубрику «Сотворение легенды», посвященную 75-летию победы в Великой Отечественной войне

(Беседа главного редактора журнала «Парус» Ирины Калус

и писателя, редактора рубрики «Сотворение легенды» Алексея Котова)

И. В. Здравствуйте, Алексей Николаевич! Итак, как же мы будем творить легенды?

А. Н. Здравствуйте, Ирина Владимировна! Знаете, тут, на мой взгляд, важнее понять, почему все-таки возникла эта идея и в чем ее внутренний «движитель»…

И. В. Минуточку… Вы уже как-то раз говорили о своей нелюбви к слову «патриотизм», а сейчас… простите, пожалуйста, но сейчас Вы выстроили свою фразу так, словно вообще не хотите говорить о любви к Родине.

А. Н. Наверное, да… Пока да.

И. В. Вы меня удивляете. Предложили журналу рубрику «Сотворение легенды», посвященную самой страшной войне в истории человечества, но о чем мы будем говорить, если не о любви? Улыбнусь: неужели о Вас?

А. Н. Почему нет? Если я не понимаю смысла своего желания, оно может легко превратиться в элементарную «хотелку». А, например, тщеславие, как правило, лежит рядом с этой «хотелкой». Человеку не стоит быть слепым.

И. В. Да-да… Примерно так Вы и пишете: стараетесь раздразнить читателя неожиданным ходом в, казалось бы, элементарной ситуации, а потом пиратски захватываете читательское внимание и втискиваете его в свой «поток сознания».

А. Н. Извините, теперь я перебью. Скорее, не в «поток сознания», а в «поток веры». Писатель должен быть сильным. Но моя вера — уже не совсем я сам, и поэтому меня не стоит обвинять в эгоизме.

И. В. Возможно. Мне сразу вспомнилось эссе Юрия Павловича Казакова «О мужестве писателя» — там есть похожие слова: «Писатель должен быть мужествен». Итак, Алексей Николаевич, что подтолкнуло Вас предложить нам рубрику «Сотворение легенды»?

А. Н. Знаете, Ирина Владимировна, человек — существо довольно ленивое, и очень часто его может побудить к действию только чувство дискомфорта. Иногда таких причин бывает несколько. В данном случае одна из них — чувство бессилия.

В 1943 году моей маме было всего пятнадцать лет. Немцы заняли разбитый до основания Воронеж. Бабушка с детьми уехала к родственникам в деревню. Такие беженцы не получали карточек, и, чтобы не умереть от голода, бабушка и мама (она была старшей) побирались по деревням. Россия — просторная страна, попробуйте представить себе среднюю полосу России зимой и две одинокие фигурки в этом безмерном, заснеженном пространстве. Они так и ходили от деревни к деревне… Иногда ссорились. Например, когда над ними пролетали немецкие самолеты, бабушка (тогда ей не было сорока лет) очень сильно боялась, а мама сердилась и кричала ей, что немцам «они не нужны». Потом они забывали о немцах, но продолжали ссориться… Наверное, уже не потому, что сердились друг на друга, а потому что очень сильно хотели есть, было холодно, а дороге не было видно конца. Иногда они ссорились, едва войдя в деревню. Например, мама всегда старалась выбрать дома победнее, в них, как правило, жили пожилые люди, и девочке было не так стыдно просить милостыню. Однажды ей не повезло, и она вошла в хату, в которой собрались ее ровесники. Скорее всего, это были деревенские посиделки. Моя мама — юная «комсомолка, спортсменка и просто красавица» — перекрестила лоб и сказала: «Подайте Христа ради!» Рассказывая мне свою историю, мама всегда подчеркивала, что «никто даже не улыбнулся». А ведь почти наверняка среди этих ребят тоже были «комсомольцы, спортсмены и красавицы». Не так давно они ходили на комсомольские собрания и слушали атеистические лекции. Но маму никто ни в чем не упрекнул. Ей дали хлеба, а отдать его, едва ли не последний, можно было действительно только «Христа ради». Маме не предложили остаться, и она ушла.

И. В. Подождите, давайте остановимся на минутку: почему ей не предложили остаться, ведь стояла зима и было холодно…

А. Н. Потому что мама не могла остаться даже ради теплой печки в компании своих ровесников как нищенка. Невозможно было есть хлеб, который тебе только что дали, на глазах молодых парней. Все понимали это и мою маму щадили. А кроме того, ее и бабушку ждало безмерное, заснеженное пространство. Война не отпускает просто так.

И. В. Алексей Николаевич, Вы говорили о чувстве бессилия, и я подумала, что…

А. Н. Тут мое бессилие состоит в том, что я не могу написать «рассказ по рассказу» моей матери. А когда Вы прислали мне первый авторский материал для рубрики «Сотворение легенды», ко мне вдруг снова вернулось то жечувство. Потому что автор этого материала, судя по всему, испытывал те же проблемы, что и я: слишком много пространства, слишком маленькие фигурки внизу, слишком жестокая война и слишком холодные слова. Например, чтобы описать страшную русскую зиму 1943 года, нужно что-то большее, чем просто слова. В общем, не я один такой. Если любой более или менее вменяемый человек вдруг захочет написать рассказ о той Великой войне, у него ничего не получится. Тут дело даже не в том, что эти рассказы фактически будут пересказами того, что они слышали от тех, кто был на той войне, а… не знаю… простите за тавтологию, в огромности пространства, что ли.

И. В. Кажется, я начинаю Вас понимать… Но если нельзя написать рассказ, то невысказанное можно попытаться передать в легенде?

А. Н. Да. Тут, правда, стоит подумать о том, имеем ли мы право на это.