И снова необходимо вспомнить финал «Преображения» потому что в обоих произведениях финал определяется прикосновением к иному миру.

Мать Гаврилы уходит по-христиански, а происходящее в рассказе «Огнь пожирающий» изначально противоестественно. Гаврила молится за мать, а здесь молитве вообще нет места. Потому Гаврила после погребения матери прежде всего ищет Бога, возможно даже, что в финале показано преддверие Рая, Вечной Жизни;                                        а безымянный персонаж второго произведения и его водитель погружаются в безрадостное, озлобленное, грубое существование. Это – ад, который, прежде всего,               в душах людей. Этот финал гораздо менее определённый. Не исключено, что персонаж, от лица которого идёт повествование, вместе с пьяным водителем упадут в бездну     и это безрадостное существование закончится. Их душевное состояние -  это состояние богооставленности. (В рассказе тоже нет имён, но, очевидно, по иной причине – в аду все равны и ничтожны).

Но Господь сам никогда не оставит человека, значит, люди по своей воле отреклись от Него – и пожинают плоды свое духовной слепоты и плоды созданной ими бездуховной цивилизации. Наверное, это можно назвать «антипреображением».

 Удивительно и само название «Огнь пожирающий». В Писании сказано, что Бог «Огнь едящий». Эту мысль воплощает, например, великий русский мыслитель поколения И.А.Бунина, - князь Е.Н.Трубецкой в своей главной книге «Смысл жизни»:          «…Когда смертное сгорает, вечно живое остаётся» и «огонь поглощает созревшее для погибели». Эти слова не требуют никаких объяснений. А «Огнь пожирающий», как языческий идол, поглощает души людей, о чём говорилось выше. То есть, слова - синонимы отражают противопоставление Христианского Таинства и, по сути, языческого обряда, а, в конечном счёте, Рая и ада.

Противопоставление этих двух произведений, хотелось бы завершить цитатой       из той же книги Е.Н.Трубецкого: «Человек ценен и незаменим как сотрудник и друг Божий: лишь в этом качестве он является носителем Вечной Божественной идеи. Но как только он изменяет этому своему предназначению,… он перестаёт быть незаменимым». «Сотрудником и другом Божиим» является Гаврила, да и многие крестьяне, а «изменяют … своему предназначению» работающие в крематории, да и все персонажи рассказа «Огнь пожирающий».

Но тема не исчерпывается приведёнными выше произведениями. Один из ярких примеров размышления о вечности – рассказ, похожий на стихотворение в прозе, - «Часовня». «Летний жаркий день, в поле, за садом старой усадьбы, давно заброшенное кладбище, – бугры в высоких цветах и травах и одинокая, вся дико заросшая цветами и травами, крапивой и татарником, разрушающаяся кирпичная часовня». Мы снова видим соприкосновение мира живых и мира ушедших. Эта часовня, на первый взгляд, - символ смерти: «Там ничего не видно, оттуда только холодно дует. Везде светло и жарко, а там темно и холодно: там, в железных ящиках, лежат какие-то дедушки и бабушки и еще какой-то дядя, который сам себя застрелил». Но одновременно часовня - и символ вечности – недаром рядом с ней дети из усадьбы, которые, «сидя под часовней на корточках, зоркими глазами заглядывают в узкое и длинное разбитое окно на уровне земли».  Конечно, здесь нет страха, которым пронизан «Огнь пожирающий», нет здесь трепета и восторга, который преображает Гаврилу. Дети ещё не могут осознать, насколько страшна для человека эта вечная тайна. Им только «жутко, но и весело сидеть на корточках…». Носами дети могут символизировать бесконечность жизни и вечное обновление.

Всё это маленькое произведение проникнуто вечными противопоставлениями, как и сама жизнь. А своего апогея оно достигает в финале «И чем жарче и радостней печет солнце, тем холоднее дует из тьмы, из окна».

Этот образ часовни можно, наверное, назвать неким подобием образа Успения, воплощённого на иконе. Иконописец изображает «ворота» из мира земного в мир иной, духовный, невидимый человеку – это арка, которую составляют бесплотные силы.

А в рассказе это - то самое «узкое и длинное разбитое окно на уровне земли». Есть мир людей снаружи, некий неведомый мир внутри, а ворота между ними очень узкие. (Возможно, это – образ «узких врат», который не требует объяснений и который часто встречается в искусстве. Правда, не к этому образу в первую очередь обращено внимание писателя). Очевидно, «вратами» является и холодная часть избы, в которой Гаврила читает Псалтирь над усопшей матерью в неоднократно упоминаемом рассказе «Преображение». Даже, наверное, в этом рассказе образ Успения более определённый, чем в «Часовне», если вспомнить дальнейшую жизнь Гаврилы.

Возвращаясь к рассказу «Часовня», наверное, можно ещё увидеть, что д ети вокруг часовни как будто хранители памяти обо всех, кто здесь похоронен. В этом удивительном произведении, жанр которого трудно сразу определить, тоже нет имён – ни детей, ни усопших и похороненных на старом кладбище. Это – всего лишь «какие-то дедушки и бабушки и еще какой-то дядя, который сам себя застрелил». Писатель не развивает мысль о смертном грехе, за который обычно хоронили за оградой, если только человек, свершивший его не потерял до того рассудок. Возможно, это происходит потому, что в произведении показан обобщённый образ жизни и смерти.                               И, действительно, философское обобщение, при котором вовсе не нужны образы конкретных людей, здесь ещё большее, чем в двух предыдущих произведениях. Да и написана «Часовня» намного позже, хоть в данном контексте это и не самое главное.

А финал рассказа – это образ вечной жизни, вечной тайны, вечного единства двух миров - «В синем море неба островами стоят кое-где белые прекрасные облака, теплый ветер с поля несет сладкий запах цветущей ржи. И чем жарче и радостней печет солнце, тем холоднее дует из тьмы, из окна». (Этот пейзаж заслуживает более внимательного и углублённого рассмотрения, что будет рассмотрено в другой статье).

Образ неба и моря символизирует вечность не только в этом произведении, но и во многих других, особенно в стихах. Например, в стихотворении «Настанет день – исчезну я…» лирический герой говорит о том, что будет после его смерти:

Всё так же будет неба дно

Смотреть в открытое окно,

Да море ровной синевой