Прежним курсом поползло на Ростов.

И вот, Алешка, попали мы на этот аэродром, как лиса в курятник.

Алешенька, друг, не поверишь - до самых махальщиков до немецких

доползли по дороге. На нас немцы никакого внимания - свои и свои;

Утро, туман, ничего не разберешь, только слышно - моторы да траки

лязгают. Потом как рванулись мы да как вдарим! Ну, Лешка, потеха была!

Самолеты рядами стояли, а мы по ним бронебойными, по пять, по шесть

Машин одним снарядом прошиваем. Потом видим - не управиться: их

Экипажи, что посмелей, моторы заводить стали. Ну, мы задраили люки и

Пошли на таран, броней бить по хвостам. Самолеты транспортные,

Громадные, до мотора не достанешь, так мы по хвостам. Без хвоста - все

Равно что и без мотора: не полетишь. Тут вот и пригрело меня.

Высунулся я из люка посмотреть обстановку, а машина как раз по

Самолету ударила. Осколком крыла и двинуло мне по голове. Спасибо,

шлем амортизировал, а то бы конец... Но все ерунда, дело идет на

Выписку, и скоро опять увижу я моих танкачей. Беда в другом: сбрили

Мне в госпитале бороду. Копил ее, копил, широкая стала борода, а они

сбрили без всякой жалости. Ну, да пес с ней, с бородой! Хотя идем мы и

Ходко, все же, полагаю, до конца войны другая вырастет и прикроет мое

Безобразие. Хотя, знаешь, Алеша: Анюта почему-то невзлюбила мою бороду

и все время в письмах ее травит".

Письмо было длинное. Видно было, что Гвоздев писал его, изнывая от

Госпитальной скуки. Между прочим в конце сообщал, что под

Сталинградом, когда его танкисты, потерявшие в бою машины и ожидавшие

Новой техники, вели бой в пешем строю, в районе знаменитого Мамаева

Кургана, встретил он здесь Степана Ивановича. Старик уж на курсах

Побывал и в начальство вышел. Он теперь старшина и командует взводом

Противотанковых ружей. Однако снайперских повадок своих он не бросил.

Только, по словам его, зверь у него теперь стал посерьезнее: не

Фриц-ротозей, вылезший из окопа погреться на солнышке, а немецкий танк

- машина хитрая и крепкая. Но по-прежнему в охоте за этим зверем

Старик силен сибирской своей промысловой смекалкой, каменным

Терпением, выдержкой и точностью боя. При встрече распили они с

Гвоздевым флягу дрянного трофейного винца, отыскавшегося у запасливого

Степана Ивановича, помянули всех друзей, и при этом будто бы послал

Старик Мересьеву нижайший свой поклон и пригласил их обоих коли

Останутся живы, приехать после войны к нему в колхоз промышлять белку

Или баловаться охотой на чирков.

Тепло и грустно стало на душе у Мересьева от этого письма. Все

Друзья по сорок второй палате давно уже воюют. Где-то сейчас Гриша

Гвоздев и старый Степан Иванович? Что о ними? По каким краям носят их

Военные ветры, живы ли они? Где Оля?..

И опять вспомнил Алексей слова комиссара Воробьева, что военные

Письма, как лучи угасших звезд, долго-долго идут к нам и бывает -

Звезда давно погасла, а луч ее, веселый и яркий, еще долго пронзает

Пространства, неся людям ласковое сверканье уже не существующего

Светила.

                      Часть четвертая

1

В жаркий летний день 1943 года по фронтовой дороге, проторенной

Обозами наступавших дивизий Красной Армии, прямо через заброшенное,

Заросшее могучим багровым бурьяном поле, покачиваясь и подпрыгивая на

Ухабах, дребезжа расхлябанным деревянным кузовом, по направлению к

Фронту бежал старенький грузовик. На его разбитых, мохнатых от пыли

бортах можно было с трудом различить белые полосы и надписи: "Полевая

почта". Огромный серый хвост вставал из-под его колес и тянулся за

Ним, медленно расплываясь в душном, безветренном воздухе.

В кузове, набитом кулями с письмами, на пачках свежих газет,

Подскакивая и раскачиваясь вместе со всем грузом, сидели двое военных

В летних гимнастерках и фуражках с голубыми околышами. Младший из них,

Судя по новеньким, необмятым погонам, - старший сержант авиации, был

Тонок, строен, белокур. Лицо у него было такое девически нежное, что

Казалось, кровь просвечивала сквозь белую кожу. На вид ему было лет

Девятнадцать. Хотя изо всех сил старался он выглядеть бывалым солдатом

- плевал сквозь зубы, хрипловато бранился, вертел цигарки в палец

Толщиной и прикидывался ко всему равнодушным, - ясно было, что на

Фронт он едет в первый раз и очень волнуется. Все кругом: и разбитая

Пушка, ткнувшаяся стволом в землю возле самой дороги, и заросший

Бурьяном по самую башню советский танк, и обломки немецкого танка,